Alec Drake – Попаданец. Январь 1945. Кто переписал финал (страница 1)

Alec Drake

Попаданец. Январь 1945. Кто переписал финал

Пролог. Точка сборки

12 января 1945 года. Штаб группы армий «Висла». Восточная Пруссия.

Генерал-полковник Готтард Хейнрици отложил перо и в третий раз перечитал приказ.

В канонической истории, которую мир запомнил по учебникам, этого документа не существовало. Вместо него была короткая директива за подписью Гиммлера — расплывчатая, паническая, обрекающая на гибель десятки тысяч солдат. Именно с той директивы началась катастрофа.

Но сейчас на столе лежал иной текст.

«Ни шагу назад за линию Гумбиннен — Инстербург. Запрещается оставлять позиции без приказа командующего армией. Разрушение мостов и узлов коммуникаций только после полной эвакуации гражданского населения. В случае прорыва танковых клиньев противника — немедленный контрудар силами резервов 4-й армии, не дожидаясь санкции вышестоящего штаба».

— Вы уверены, герр генерал-полковник? — голос адъютанта дрожал. — Рейхсфюрер СС…

— Рейхсфюрер СС сейчас ест устрицы в своем поезде, — Хейнрици даже не поднял головы. — А я отвечаю за двести тысяч человек. Передайте в войска. Немедленно.

Он поставил подпись.

Никто в этом штабе не знал, что подпись эту полтора часа назад продиктовал старший лейтенант связи, которого доставили в блиндаж с тяжелой контузией. Странный офицер — слишком молодой для таких глаз, слишком спокойный для января 1945-го. Он назвал себя чужим именем, которого не было в списках личного состава, и заявил, что знает «каждую танковую дивизию русских поимённо».

Хейнрици не поверил. Но когда контуженый перечислил координаты будущих артналётов с точностью до сотен метров, генерал-полковник отдал ему карту.

— Что ты за солдат? — спросил тогда Хейнрици.

— Тот, кто видел этот апрель, — ответил попаданец. — И тот, кто не хочет, чтобы всё повторилось.

13 января 1945 года. 02:15.

Первый залп «Катюш» перепахал немецкие траншеи на участке 39-й армии Черняховского. Согласно оригиналам истории, этот удар должен был стать началом Восточно-Прусской операции — долгой, кровавой, но победной.

Согласно приказу Хейнрици, немецкие части не побежали.

Они отошли по графикам, взорвали за собой переправы ровно через сорок минут после прохождения последнего обоза, и встретили советские танки тремя свежими штурмовыми бригадами, которых в реальной истории просто не существовало в этом месте.

За первые сутки Красная армия потеряла на прорыве 287 машин — вдвое больше, чем предполагал штаб 3-го Белорусского фронта.

Черняховский потребовал объяснений.

Ставка дала двое суток.

А в захваченном немецком блиндаже санитары нашли странную карту, где синим карандашом была обведена дата: «9 мая 1945 года — ПОБЕДА?» — и приписано дрожащей рукой: «Но не для всех. Они меняют финал».

Когда эту карту доставили в СМЕРШ, полковник Знаменский, старый чекист с дореволюционным стажем, долго смотрел на неё и наконец приказал:

— Найдите мне этого лейтенанта. Живым.

Он не знал, что контуженый немецкий офицер уже перешел линию фронта с пакетом документов на имя капитана РККА Андрея Волошина.

И что в пакете этом, кроме документов, лежал листок, исписанный той же рукой:

«Товарищ Черняховский. Вы погибнете 18 февраля 1945 года под Мельзаком. Вашу машину накроет прямым попаданием. Вам нужно задержаться на КП на два часа. Но это спасёт только вас. Война уже сломана. Тот, кто начал переписывать финал, сделал свой первый ход не здесь. Не на Одере. А в Москве. Осенью 1944-го. Ищите диверсанта во Втором отделе Генштаба. У него есть мои записи. Из другого будущего».

Сверху, красным химическим карандашом, кто-то (возможно, сам Хейнрици, возможно, тот самый контуженый) приписал короткую фразу:

«Точка сборки пройдена. Назад дороги нет».

Над Восточной Пруссией занималось морозное утро 14 января 1945 года.

История лежала на столе, как незаряженный пистолет.

И неизвестно было, кто первым нажмёт на спуск.

Глава 1. Калининградская аномалия

15 января 1945 года. 04:47. Окрестности города-крепости Кёнигсберг.

Сознание вернулось ударом.

Не щелчком, не плавным всплытием из темноты — а именно ударом. Ломовым, в затылок, с металлическим привкусом во рту и звоном, от которого закладывает уши.

Я открыл глаза.

Надо мной нависал потолок из сырых брёвен. Пахло махоркой, карболкой и чем-то сладковато-гнилостным — тем особым запахом, который бывает только в полевых госпиталях, когда наркоз уже кончился, а боль ещё не началась.

— Herr Oberleutnant? — чей-то голос пробился сквозь звон. — Sie hören mich?

Немецкий.

Я знал немецкий. В прошлой жизни — то есть в той, воспоминания о которой только что хлынули потоком из разбитого сосуда памяти — я учил его в школе, потом в институте, потом смотрел сериалы с субтитрами. Но чтобы вот так, на автомате, без перевода…

— Да, — сказал я. И сам не понял, на каком языке.

Голос принадлежал молодому парню в грязном фельдфебельском мундире. Он держал перед собой кружку с чем-то тёплым и смотрел с той особенной смесью страха и облегчения, с которой смотрят на только что очнувшегося самоубийцу.

— Вы пролежали шестнадцать часов, герр обер-лейтенант. Санитар сказал — контузия тяжёлая. Вас принесли вчера после…

Он запнулся.

— После чего? — спросил я. Голос хрипел, горло саднило, но слова складывались в немецкие фразы с пугающей лёгкостью.

Фельдфебель опустил глаза.

— После Гумбиннена, герр обер-лейтенант. Говорят… там почти никого не осталось.

Гумбиннен.

Название щёлкнуло в голове как защёлка. Гумбиннен — это Гусев. Калининградская область. В 1945-м здесь шли тяжёлые бои. Восточно-Прусская операция. Третья армия. Четвёртая армия.

1945 год.

Год, когда всё должно было кончиться.

— Зеркало, — сказал я.

— Простите?

— Дайте мне зеркало.

Фельдфебель замешкался, потом достал из кармана мятую стальную крышку от котелка, начищенную, с одной стороны, до слабого блеска.

Я посмотрел.

Чужое лицо смотрело на меня из мутного отражения. Лет двадцать пять — двадцать семь. Тёмные, заросшие щетиной скулы. Короткий, чуть сломанный нос. Глаза — серые, с тяжёлыми мешками под ними — смотрели устало и испуганно. Мои глаза. То есть не мои. Но смотрели они именно так, как я себя чувствовал.

На левом виске, у самой линии волос, темнела запёкшаяся кровь.

Я провёл пальцем. Кожа была чужой. Чувствовалась — моя.

— Как меня зовут? — спросил я.

Фельдфебель моргнул.

— Герр обер-лейтенант?

— Я спрашиваю, как меня зовут, чёрт возьми!

— Фон Бюлов, герр обер-лейтенант. Вернер фон Бюлов. 21-я пехотная дивизия. Вы что, ничего не…