Alec Drake – Попаданец. Военфельдшер: Спасти любой ценой (страница 5)

— Тогда я буду оперировать на земле, — сказал Павел. — На плащ-палатке. Или на носилках. Мне не нужен стол. Мне нужны руки, свет и антибиотики.

Последнее слово повисло в воздухе.

Антибиотики.

Павел поморщился, будто сам себя ударил. Антибиотиков не было. Пенициллин только начали производить в тылу, и до передовой он доходил в гомеопатических дозах — лично для членов Военного совета, для особо важных персон. Не для сержанта с пневмотораксом. Не для рядового с выпавшими кишками. Не для семнадцати красных.

— Без антибиотиков… — начал было Горюнов.

— Знаю, — перебил Павел. — Сепсис. Послеоперационные осложнения. Даже если мы их зашьем — половина умрет от инфекции. Но лучше половина, чем все семнадцать.

Он замолчал. Сел на ящик. Сжал голову руками.

В его время — в двадцать первом веке — красные пациенты поступали в реанимацию. Их подключали к мониторам, к ИВЛ, к системам замещения крови. Им вводили антибиотики широкого спектра внутривенно — еще до операции, на этапе сортировки. Им делали КТ, МРТ, ангиографию. У них был шанс.

Здесь у них ничего не было. Ничего, кроме йода, спирта, марганцовки, корпии из немецких шинелей и его рук.

Его проклятых, всезнающих, беспомощных рук.

— Есть еще одна проблема, — сказал Горюнов тихо. Павел поднял голову. — Те зеленые, которых ты отметил. Восемь человек. Трое из них — с осколочными ранениями мягких тканей. Без антибиотиков — через три дня дадут нагноение. Еще двое — с контузией, их я беру на себя. А трое…

— Что трое?

— Трое — с грязными ранами. Очень грязными. Земля, навоз, пыль — они упали в воронку, когда бомбили. Если я наложу швы — внутри запечатается инфекция. Если не наложу — будут кровить и загноятся. Что будешь делать, лейтенант?

Павел закрыл глаза. В голове защелкали алгоритмы, протоколы, стандартные операции.

Первичная хирургическая обработка. Иссечение нежизнеспособных тканей. Промывание антисептиками. Открытое ведение раны — без швов, под повязки. Вторичные швы — через пять-семь дней, когда спадет отек и уйдет инфекция.

Все это он знал. Все это он умел.

Но все это занимало время. Драгоценное время, которого не было — потому что пока он возился с зелеными, красные умирали.

— Я не знаю, — сказал Павел честно. — Я не знаю, что делать. В моем… — Он запнулся. — В моем институте нас учили, что можно спасти всех. Что нет безнадежных пациентов, есть безнадежные врачи.

— Твой институт врал, — жестко сказал Горюнов. — Врать не стыдно. Стыдно не знать, когда врут. Война, лейтенант, это не институт. Здесь правда простая: спасать всех нельзя. Надо выбирать. И чем быстрее ты научишься выбирать, тем больше людей останется в живых.

— Выбирать, — повторил Павел горько. — Кого жить. Кого умирать.

— Именно, — кивнул Горюнов. — Добро пожаловать в медицинскую службу Красной армии.

Он выбрал.

Не сердцем. Сердце кричало: «Всех! Спасай всех! Ты же врач, черт возьми!».

Он выбрал холодным, циничным, профессиональным расчетом. Так, как его учили на курсах по медицине катастроф. Так, как он делал тысячу раз за своей карьерой, когда в приемный покой привозили десять человек из горящего ТЦ.

Эффективность. Выживаемость. Минимизация потерь.

Он отобрал четырех красных.

Самых молодых. С самыми «чистыми» ранами. С наименьшим риском сепсиса. Тех, кто мог выжить после операции без антибиотиков.

Остальных тринадцать красных — он перевел в желтые. А потом, мысленно, в черные.

Он не стал их метить. Не стал мазать йодом лбы. Он просто решил, что они умрут. Что он к ним не подойдет. Что их кровь останется на их земле, а не на его руках.

Это решение сломало в нем что-то. Что-то важное, что отличало человека из будущего от этих людей, привыкших к смерти.

Он больше не был доктором Беловым из тридцать второй больницы.

Он был военфельдшером Беловым, лейтенантом медицинской службы, и он только что приговорил тринадцать человек к смерти.

Потому что у него не было антибиотиков.

Потому что был сорок второй год.

Потому что война.

Операции шли всю ночь.

Павел оперировал стоя на коленях — стол был отдан Горюнову, который резал кого-то из желтых. Плащ-палатка, расстеленная на земле, быстро пропиталась кровью и стала скользкой. Инструменты передавали из рук в руки — не хватало лотков.

Нина ассистировала ему молча, профессионально. Подавала зажимы, иглодержатели, нитки. Вытирала пот со лба Павла, чтобы не капал в рану. Дышала ровно, не суетилась, не паниковала.

Первый красный — лейтенант с пневмотораксом. Дренаж — резиновая трубка из системы для переливания крови, обрезанная и прокипяченная. Пункция во втором межреберье, введение дренажа по ключичной линии. Воздух вышел с шипением — легкое расправилось. Лейтенант задышал глубже, цвет лица вернулся от синюшного к нормальному.

— Жить будет, — сказала Нина. Не спросила, утвердила.

Второй красный — сержант с разорванной спиной. Самая тяжелая операция. Павел иссекал размозженные ткани по одному — мышцы, кожу, подкожную клетчатку. Промывал рану раствором марганцовки — слабым, почти розовым, потому что крепкий жег. Накладывал швы — не глухие, а редкие, чтобы гной мог выходить.

Кровопотеря была колоссальной. Павлу пришлось перелить сержанту полтора литра крови — от доноров, которых Зоя нашла среди зеленых. Кровь лилась прямо из вены донора в вену раненого — через резиновую трубку, без всяких консервантов.

Прямое переливание. Метод, который в его время считался варварским и не использовался уже лет пятьдесят.

Здесь он спас жизнь.

Третий красный — рядовой с выпавшими кишками. Павел вправил петли, промыл брюшную полость тем же раствором марганцовки, зашил рану послойно. Кишки были целы — повезло. Но риск перитонита оставался колоссальным. Без антибиотиков — пятьдесят на пятьдесят.

— Назначай сульфаниламиды, — сказал Павел Нине, когда заканчивал последний шов. — Есть же у нас?

— Есть. Порошок. Мало. Но на неделю хватит.

— Сыпь в рану и внутрь, по два грамма каждые четыре часа.

Четвертый красный — молодой лейтенант с осколком в печени. Самое сложное. Печень — орган хрупкий, кровоточащий. Осколок сидел глубоко, почти у воротной вены.

Павел работал как автомат. Пальцы помнили то, что не помнил мозг. Он выделил осколок, извлек его пинцетом, обработал рану, ушил капсулу печени. Кровотечение остановил давящей губкой — самодельной, из желатина и тромбина, рецепт которой всплыл откуда-то из глубин чужой памяти.

— Готово, — сказал он, когда поставил последний шов. Руки дрожали. Веки слипались. Он не спал уже двое суток.

В землянке было тихо. Только редкие стоны раненых, да бульканье воды в кипятильнике, да тяжелое дыхание усталых людей.

Горюнов закончил свою операцию раньше — он взял двоих желтых, с осколочными ранениями конечностей. Справился быстро.

— Сколько у нас еще? — спросил Павел, выпрямляясь. Спина хрустнула.

— Желтых — одиннадцать, — ответил Горюнов. — До утра не успеем. Трое — умрут.

— Какие трое?

— Те, у кого газовая гангрена начнется через час. Нет, лейтенант, даже не смотри на меня так. Я знаю, что ты хочешь их ампутировать. Но у тебя нет сил. И нет инструмента. И нет антибиотиков для послеоперационного. Ампутация без всего этого — смертный приговор, только длиннее.

Павел хотел возразить. Хотел закричать, что нельзя сдаваться, что нужно бороться за каждого, что любой ценой — это любой, а не удобной.

Но он посмотрел на свои руки. Красные от крови. Грязные. Уставшие.

Они больше не могли.

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

Он вышел из землянки. Сел на бревно, поднял голову к небу. Звезды. В сорок втором они были ярче — не было городской засветки. Или это просто казалось?

Через минуту рядом села Нина. Молчала. Потом взяла его руку — грязную, в запекшейся крови — и сжала.

— Ты спас четверых, — сказала она тихо. — Сегодня. За одну ночь. Четверых, лейтенант. Это много.

— Мог бы спасти семнадцать, — ответил Павел.