Alec Drake – Попаданец. Военфельдшер: Спасти любой ценой (страница 4)

Потому что в этом времени, в этой грязи, в этой крови, в этом аду — от него действительно зависело. Каждый. Каждый раненый, каждый солдат, каждая жизнь.

Он выдохнул. Вошел обратно в блиндаж.

Там ждали.

ГЛАВА 3. СОРТИРОВКА ДЬЯВОЛОМ

Они пришли на закате.

Сначала была тишина. Такая, какая бывает перед самым страшным — густая, ватная, неестественная. Даже ветер стих. Даже лошади в обозе перестали ржать — прижали уши и замерли, будто чувствуя то, что люди еще не слышали.

Павел стоял у выхода из блиндажа, сжимая в руке дымящуюся кружку с «чаем». За спиной — землянка медсанбата, в которой сейчас лежало двадцать восемь раненых. Двадцать восемь. Тех, кого он уже успел принять, перевязать, прооперировать или отложить до утра.

Утра могло не быть.

— Слышишь? — спросила Нина, появившись рядом неслышно, как тень.

Павел прислушался. Сначала ничего. А потом — гул. Низкий, раскатистый, от которого начинала вибрировать земля под сапогами. Не один мотор. Десятки.

— Юнкерсы? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Весь воздушный флот, — ответила Нина спокойно, почти равнодушно. Такие голоса бывают у людей, которые слишком долго смотрели смерти в глаза. — Идут на передовую. Нас заодно накроют. Всегда накрывают.

Павел посмотрел на небо. Там, за лесополосой, уже поднимались черные точки. Много. Слишком много.

— В укрытие, — сказал он. — Зоя! Степан! Поднимайте раненых. В щели. В блиндажи. Всех, кто может идти — в овраг за санчастью.

— Не успеем, — покачала головой Нина. — Их двадцать восемь. А нас — пять санитаров и две медсестры.

— Успеем, — отрезал Павел. — Сколько сможем.

Он уже бежал к блиндажу, на ходу крича команды. Тело работало быстрее головы. Где-то в глубине сознания билась паническая мысль: «Ты хирург, а не командир роты. Ты не должен этим заниматься. Твое дело — резать и шить».

Но другой голос, более жесткий и старый — тот, что достался ему вместе с чужими руками и чужим опытом, — отвечал: «Твое дело — спасать. Любой ценой. Даже если для этого придется тащить на себе двадцать восемь раненых».

Первые бомбы упали, когда они вытащили двенадцать.

Земля вздыбилась. Звук был таким, что Павел на мгновение оглох — мир превратился в немое кино, где люди открывают рты, бегут, падают, а ты ничего не слышишь, кроме звона в ушах.

Потом слух вернулся. И вместе с ним — крики.

— Степан! — заорал Павел, не узнавая своего голоса. — Степан, твою мать!

Санитар лежал на земле, прижимая руку к лицу. По пальцам текла кровь. Лицо? Глаз? Павел не мог разобрать — вокруг было слишком темно, слишком пыльно, слишком страшно.

— Я жив, — прохрипел Степан. — Жив. Осколком чиркнуло. Работай, доктор, не стой.

Павел работал.

Следующие полтора часа превратились в хаос. Налет был массированным — «юнкерсы» заходили волнами, сбрасывали бомбы на позиции полка, на обозы, на тылы. Медсанбат не был главной целью, но осколки и взрывная волна не разбирают, где штаб, а где госпиталь.

Когда все кончилось — когда последний самолет ушел на запад, оставив за собой черное небо и красное зарево пожаров, — Павел стоял посреди разрушенного лагеря и смотрел на то, что осталось.

Два блиндажа были разрушены прямыми попаданиями. Павел знал, что там никто не выжил — и не пошел проверять. Не было времени на мертвых. Были живые.

Они лежали везде. В воронках, у разрушенных повозок, под обрубками бревен. Санитары и те, кто мог ходить, вытаскивали тех, кто не мог.

— Сколько? — спросил Горюнов, появляясь из темноты. Он был без фуражки, в разорванном халате, с окровавленными руками. На левой щеке — глубокая царапина, не перевязана.

— Не знаю, — ответил Павел. — Еще не считал.

— Считай, — велел Горюнов. — Быстро. И сортируй. Ты говорил про треугольник Пирогова. Вот тебе треугольник, лейтенант. В чистом виде.

Павел взял фонарь — «летучая мышь», керосиновый, с закопченным стеклом — и пошел.

Первый. Молодой лейтенант, лежит на спине, глаза открыты, дышит часто-часто. Павел расстегнул гимнастерку. Грудная клетка — слева, на уровне четвертого ребра, входное отверстие. Маленькое, аккуратное, почти не кровит. Но дыхание — с хрипом, и шея вздувается при выдохе.

Клапанный пневмоторакс. Воздух выходит в подкожную клетчатку. Если не дренировать — задохнется через час.

— Желтый, — сказал Павел вслух. — Нужна операция. Не немедленная, но в ближайшие два часа.

Он пометил лейтенанту лоб йодом — желтая полоска. Знак для санитаров: тяжелый, но есть время.

Второй. Сержант, без сознания. Павел перевернул его, и рука ушла в чем-то мокрое. Вся спина была разорвана осколками — десятки ран, от лопаток до поясницы. Кровь не фонтанировала, но сочилась из каждой раны, и пульс на сонной был нитевидным, почти неуловимым.

Потеря крови. Массивная. Если сейчас не начать переливание — умрет через полчаса.

— Красный, — выдохнул Павел. — Немедленно.

Красная полоса. Треугольник вершиной вниз — знак приоритета.

Третий. Рядовой, сидит, прижимая к животу руки. Взгляд осмысленный, но глаза — огромные, как у испуганного ребенка. Павел осторожно отвел руки.

Живот. Рваная рана, через которую вываливались петли кишечника. Кишки были целы — ни одного прокола, просто вывалились наружу. Но прошло уже неизвестно сколько времени, и они начинала темнеть.

Ущемление. Некроз через три-четыре часа. Вправить, зашить — выживет. Но только если успеют до перитонита.

— Красный, — снова сказал Павел. Еще одна красная полоса.

Четвертый. Старшина, лежит на боку, стонет. Осколок в плече, артерия не задета, кровотечение остановлено жгутом. Жгут наложен два часа назад — конечность уже начала синеть. Если не снять через час — ампутация.

— Желтый, — Павел пометил. Потом подумал и добавил: — Приоритет Желтый-А. Высокий.

Пятый. Мальчик. Лет восемнадцати, не больше. Лежит тихо, не двигается. Павел наклонился — и отшатнулся.

Лицо отсутствовало. Совсем. Прямое попадание осколка в голову. Мозг вытек, смешавшись с землей и кровью. Пульса не было. И дыхания не было.

Павел закрыл глаза. Потом открыл.

— Черный, — сказал он мертвому мальчику. — Безнадежный.

Он не знал, слышит ли тот. Но ему показалось важным — сказать это вслух. Обозначить. Не оставить без внимания.

Следующий. И следующий. И следующий.

Сорок три человека за два часа. Павел ползал по земле, вглядывался в раны, щупал пульс, слушал дыхание. Наносил метки йодом. Красный. Желтый. Зеленый. Черный.

К утру он насчитал:

Красных — семнадцать.

Желтых — пятнадцать.

Зеленых — восемь.

Черных — три.

Семнадцать человек, которые умрут в течение часа-двух, если им не помочь. Семнадцать. А под руками — два хирурга (он и Горюнов), три медсестры, двое санитаров, один операционный стол и одна керосиновая лампа.

— Семен Петрович, — сказал Павел, заходя в уцелевшую землянку, где Горюнов перевязывал легкораненого. — Семнадцать красных.

Горюнов поднял голову. Взгляд у него был такой, будто ему сообщили, что завтра конец света. Но он уже знал. Он всегда знал.

— Сколько можем спасти? — спросил он.

— При идеальных условиях — всех, — ответил Павел. — При наших — троих. Максимум четверых. Если будем оперировать одновременно.

— Одновременно, — Горюнов усмехнулся. — У нас один стол, лейтенант.