Alec Drake – Попаданец. Военфельдшер: Спасти любой ценой (страница 7)

— Знаю, — ответил Павел. — И все равно попробую.

Операция длилась три часа.

Павел вскрыл рану, иссек все нежизнеспособные ткани — мышцы, фасции, подкожную клетчатку. Промыл карболкой (разведенной, слабой, почти гомеопатической — крепкая жгла). Ввел дренажи — не резиновые, их не было, а импровизированные, из марли, скрученной в жгуты и пропитанной дегтем.

Потом он сделал то, чему его научил Горюнов. «Свечи из березовой коры». Несколько маленьких пластинок, вываренных в дегте и пропитанных марганцовкой, он уложил прямо в рану, между мышечными пучками. Сверху — рыхлые швы, чтобы гной мог выходить. И повязка — с тем же дегтем, на корпию из немецкой шинели.

— Пенициллина у нас нет, — сказал он Дорохову, когда тот пришел в себя после наркоза (хлороформ — страшная дрянь, но другого не было). — Поэтому будем лечить березой. Как в старину.

— Дед мой березой лечился, — прошептал Дорохов пересохшими губами. — От всякой хвори. Цыган он был. Цыганы знают.

— Вот и хорошо, — Павел поправил повязку. — Значит, выживешь.

Ночь была тяжелой.

Дорохов метался в бреду, кричал, срывал повязку. Нина и Зоя дежурили у его постели по очереди, вливая в него воду, сбивая температуру мокрыми полотенцами. Павел проверял рану каждые два часа — цвет, запах, выделения.

К утру отек начал спадать. Краснота — уменьшилась. Температура упала до 38,5.

— Живой, — сказала Нина, когда Павел в очередной раз заглянул к Дорохову. — Ты его спас, лейтенант. Без ампутации. С березой и дегтем.

— Рано радоваться, — ответил Павел. — Сепсис может начаться через двое суток.

Но в душе он знал — справились. Инфекция отступала. Древние методы работали там, где современная (по меркам 42-го) медицина была бессильна.

Через три дня Дорохов уже сидел, ел кашу и матерился на санитарок.

— Рука, — сказал он, сгибая пальцы. — Двигается. Не как раньше, но двигается. Ты, доктор, колдун. Я таких не видел. Мне в полку говорили — «отрежут тебе руку, Дорохов, не горюй». А ты сохранил.

— Не колдун, — ответил Павел. — Просто повезло. Инфекция оказалась чувствительной к дегтю.

— Не знаю, что такое «чувствительная», — усмехнулся старшина. — Но у нас в разведке слово «везет» не любят. Мы говорим — «мастерство». Ты мастер, доктор. Я всем расскажу.

И рассказал.

Слухи в полку распространялись быстрее, чем сыпной тиф в окопах. К концу недели о «чудесном докторе из медсанбата», который спасает безнадежных березовой корой и дегтем, знали уже все — от рядовых до командира полка.

Сначала это было просто — «фельдшер этот, ну, который старшину вытащил». Потом — «наш доктор, колдун». Потом — просто «Колдун».

— Колдун, — сказал Горюнов, когда впервые услышал прозвище от Зои. — Ну что ж, лейтенант, поздравляю. У тебя теперь есть позывной. На фронте это значит, что тебя уважают.

— Или боятся, — ответил Павел.

— И то, и другое, — кивнул военврач. — На войне это одно и то же.

В тот же вечер Павел сидел у входа в операционную и писал в своем дневнике — том самом, который потом будет фигурировать в штабных отчетах как «вещдок № 7»:

«Спас старшину с тяжелой анаэробной инфекцией. Использовал: иссечение, дренирование, карболка (0,5%), деготь (березовый, неочищенный), дренажи из березовой коры, пропитанные марганцовкой. Результат: удовлетворительный. Инфекция купирована. Конечность сохранена.

Вывод: в условиях отсутствия антибиотиков необходимо использовать любые доступные антисептики, включая народные средства. Деготь и береста обладают выраженными бактерицидными свойствами (вероятно, за счет фенолов и бетулина). Требуется дальнейшее изучение.

P.S. Солдаты называют меня Колдуном. Горюнов сказал, что это уважение. Я думаю, это отчаяние. Им хочется верить, что их спасут. Даже если спасать придется колдовством.

P.P.S. Я — врач, черт возьми. Врач из будущего. И если колдовство — это единственный способ спасти их, я стану колдуном. Без колебаний.»

Он закрыл дневник, сунул его за пазуху.

Где-то на передовой снова застреляли — коротко, очередями. Началась ночная перестрелка. Скоро привезут новых раненых.

Павел встал. Пошел в операционную.

Колдун. Что ж, пусть будет Колдун.

Главное — чтобы они верили. Вера — тоже лекарство. Не хуже пенициллина. А иногда — лучше.

ГЛАВА 5. ПУЛЯ ДЛЯ ГИППОКРАТА

Его привезли на заре.

Павел узнал об этом не по звуку мотора — машина была немецкой, опознавательных знаков не имела, и шла она с выключенными фарами, прижимаясь к лесополосе. Он узнал об этом по крикам.

Кричал не раненый. Кричали свои.

— Фрица убили? — спросил Павел, выходя из землянки со скальпелем в руке — он только что закончил вскрывать флегмону и не успел вымыть инструмент.

Нина стояла у подводы. И смотрела на то, что на ней лежало, с таким выражением, будто перед ней был не человек, а кусок дерьма.

— Язык, — сказала она сквозь зубы. — Немецкий снайпер. Взяли сегодня ночью во время вылазки. Раненый. Комполка приказал спасти — нужен допрос.

Павел подошел ближе.

На подводе, укрытый грязной немецкой плащ-палаткой, лежал молодой парень. Лет двадцати, не больше. Русые волосы прилипли ко лбу. Лицо — бледное, в испарине, с плотно сжатыми губами. Правая нога была перетянута жгутом выше колена, и ниже жгута штанина набухла и почернела от крови.

Снайпер. Тот, кто сидел в засадах и стрелял в наших офицеров. Тот, кто, возможно, убил десятки. А возможно, и сотни.

Павел почувствовал, как внутри поднимается что-то темное, горячее, иррациональное. Он видел раненых. Он видел мертвых. Он латал разорванные животы и зашивал грудные клетки. Но сейчас, глядя на немца…

Ты — врач, сказал он себе. Врач не выбирает пациентов по национальности. Клятва Гиппократа не делает исключений для военного времени.

Клятва Гиппократа, возразил другой голос, была написана в Древней Греции. Там не было Вермахта, концлагерей и зверств на оккупированных территориях.

— Семен Петрович? — повернулся Павел к Горюнову.

Военврач третьего ранга стоял в стороне, курил и смотрел на немца так же, как Нина — с ненавистью и отвращением.

— Комполка приказал, — сказал Горюнов, выпустив струю дыма. — Я военный врач, лейтенант. Я подчиняюсь приказам. Даже таким.

— Но вы не хотите его оперировать, — понял Павел.

— Не хочу, — честно ответил Горюнов. — И не буду. Это твое задание. Ты — «Колдун». Вот и колдуй.

Он повернулся и ушел в блиндаж, оставив Павла одного перед выбором.

Павел осмотрел рану.

Осколочное ранение бедра — крупный осколок раздробил кость и перебил бедренную артерию. Жгут наложен правильно — это спасло немцу жизнь. Но если снять жгут, кровотечение возобновится. Если не снять — через два-три часа начнется некроз, и ногу придется ампутировать.

В его время — протезирование сосуда, остеосинтез, антибиотики. Здесь — ампутация выше колена или смерть.

— Что там? — спросил немец по-русски. С акцентом, но чисто. — Вы доктор? Помогите мне, пожалуйста.

Павел поднял глаза. Парень смотрел на него — не зло, не враждебно, а как смотрит любой раненый на того, кто может спасти. С надеждой.

— Помогу, — сказал Павел. — Если смогу.

Он начал расстегивать брючный ремень немца, чтобы снять штаны и осмотреть рану детальнее. И тут же его пальцы наткнулись на что-то твердое в кармане.

Аптечка. Немецкая индивидуальная аптечка — маленькая металлическая коробочка, которую выдали каждому солдату вермахта. Павел открыл ее машинально — сказывался рефлекс «все, что может помочь, надо использовать».

Внутри лежали стандартные вещи: бинт, йод, порошок стрептоцида, обезболивающее. И еще одна коробочка. Белая, картонная, с черной надписью на немецком.

Павел прочитал и замер.

«Penicillin — 100 000 IE. Tablets. Oral use only. »

Он перевернул коробочку. С обратной стороны — производственная маркировка. Дата: март 1942 года. Место: заводы компании «Байер», Леверкузен.

Пенициллин. В таблетках. В апреле 1942 года.