Alec Drake – Попаданец. Военфельдшер: Спасти любой ценой (страница 2)

Рядом, метрах в десяти, у опрокинутого ящика из-под снарядов сидела девушка. Санитарка — по косынке с красным крестом. Она смотрела в одну точку, раскачиваясь вперед-назад.

— Эй, — окликнул ее Павел. Голос сел. Он откашлялся, попробовал снова. — Санитарка!

Девушка не ответила. Контузия. Или шок. Павел подошел ближе, присел перед ней на корточки, заглянул в глаза.

Зрачки расширены. Пульс на сонной — частый, нитевидный.

— Ты меня слышишь? — спросил он медленно, четко. — Как тебя зовут?

Она мотнула головой, словно отгоняя муху. И вдруг заговорила — быстро, глотая окончания, почти по слогам:

— Там. Там. Старшина. Кричит. Ногу. Ноги нет, а он кричит. И майор. Майору в живот, он молчит, это плохо? Когда молчат — это плохо, да? Я знаю, что плохо.

— Где? — перебил Павел. — Где они, покажи.

Девушка ткнула рукой в сторону овражка, за которым дымилась какая-то землянка или блиндаж.

Павел выпрямился. Ноги гудели, голова все еще кружилась, но тело двигалось. Он перебрался через край воронки, споткнулся о какой-то ящик с маркировкой «ХИМ. ЗАЩ.» (внутри, мелькнула мысль, должен быть активированный уголь — на случай отравления), и почти упал у входа в блиндаж.

Внутри было темно, пахло кровью, йодом и чем-то сладковато-гнилостным.

Кто-то возился в углу — пожилой военврач в окровавленном халате поверх гимнастерки. Растерянный, с дрожащими руками.

— Ты кто? — спросил он, не оборачиваясь.

— Лейтенант Белов. Военфельдшер. Меня… — Павел запнулся. — Прибыл.

— Вовремя, — хмыкнул врач без тени веселья. — Смотри.

Он отступил в сторону, и Павел увидел.

На двух носилках, поставленных рядом, лежали четверо. Нет, не четверо. Трое и… то, что осталось от четвертого.

Старшина, которому оторвало ногу выше колена. Кровь хлестала — жгут наложен неправильно, слишком слабо. Мужик орал, бился и пытался встать, не понимая, что уже никогда не встанет.

Майор с проникающим ранением брюшной полости. Лежал тихо, глаза закрыты, дыхание поверхностное. Если кишка пробита — перитонит через шесть-восемь часов.

И молодой лейтенант, почти мальчик, с открытым переломом плеча и осколком в грудной клетке. Он не кричал и не стонал — он смотрел в потолок и что-то шептал. «Мама», разобрал Павел. «Мама, не надо».

— Сколько их всего? — спросил Павел, стягивая с себя гимнастерку. Руки уже работали сами. Растянуть жгут, перетянуть — да, так, чтобы прекратить кровотечение, но не пережать артерию полностью.

— Сорок семь, — ответил военврач. — Сорок семь раненых. Двое умерли, пока я считал. Ресурсов — на троих. Если повезет. Выбирай, лейтенант. Кого будешь резать первым?

Павел замер. В операционной будущего был порядок. Триаж. Красный — немедленно. Желтый — отсроченно. Зеленый — легкораненые. Черный — безнадежные.

Здесь не было цветов. Не было белых халатов, мониторов, дефибриллятора, аппарата ИВЛ и пенициллина в ампулах.

Здесь была грязь, кровь и сорок семь человек, которые рассчитывали, что их спасут.

Павел посмотрел на мальчика-лейтенанта. Тот уже не шептал. Взгляд остекленел. Пульс на запястье — нитевидный, сто двадцать. Кровь в плевральную полость. Гемоторакс. Еще час — и легкое утонет в собственной крови.

Легкое — это можно дренировать. Даже здесь. Даже шприцом и резиновой трубкой.

Он перевел взгляд на старшину. Нога — ампутация нужна немедленно. Гангрены пока нет, но пройдет пара часов в этой грязи — и начнется газовая. Если отрезать по бедро, есть шанс.

Майор с животом. Самый тяжелый. Вскрывать брюшную полость в полевых условиях без надлежащей асептики — это почти гарантированный сепсис. Но если не вскрыть — перитонит убьет его к утру.

— Ну? — торопил военврач. — Немцы через час могут вернуться. У тебя есть время на одного. Максимум — на одного.

Павел закрыл глаза.

Он вспомнил себя из будущего. Заведующего отделением. Кандидата наук. Человека, который привык, что смерть — это исключение, а не правило.

Правило здесь стало другим.

Он открыл глаза.

— Давай майора, — сказал он жестко. — И готовьте стол. Ампутацию буду делать следом. За старшину.

— Двоих? — военврач покачал головой. — Не потянешь. Сил не хватит.

— Хватит, — Павел взял скальпель. Старый, многократно переточенный, с потемневшей рукояткой. Но лезвие было острым. — Я из будущего. Там нас учили спасать любого.

— Какого будущего? — не понял врач.

Павел не ответил. Он уже делал первый разрез.

Кровь брызнула на лицо.

Сорок второй год не прощал промедления. И, кажется, не прощал ошибок.

Но он был готов. Или хотя бы очень хотел им быть.

ГЛАВА 2. ТРЕУГОЛЬНИК ПИРОГОВА

После той ночи Павел не спал тридцать шесть часов.

Точнее, он не помнил, чтобы спал. Время распалось на отдельные кадры: разрез брюшной стенки у майора — медленно, чтобы не задеть полую вену; культя старшины — зашивать узловыми швами, кожу натянуть на мышцы, дать хоть какую-то опору; мальчик-лейтенант с грудным осколком — пункция, дренаж, воздух выходит с мокрым хлюпаньем, легкое расправляется на глазах.

А потом — следующий. И следующий. И следующий.

Руки работали сами. Павел ловил себя на мысли, что делает вещи, которых не делал никогда. Не в реанимации, не в травматологии, не на курсах военно-полевой хирургии, которые он проходил раз в пять лет для галочки.

Перевязка сонной артерии пальцем, зажатым в ране, пока санитарка ищет зажим.

Трепанация черепа обычной пилой по металлу — потому что нейрохирургического инструмента здесь нет и не было.

Ампутация предплечья за четыре минуты — от разреза до жгута.

Тело помнило то, чего не знал разум. Мышечная память. Чужая мышечная память, доставшаяся ему вместе с этой гимнастеркой, этими грубыми руками и этой татуировкой-якорем.

К утру следующего дня Павел сидел на пустом ящике из-под снарядов, сжимая в окровавленных пальцах кружку с чем-то горячим и отдающим керосином. Чай, сказала санитарка. Он не стал спорить.

Из блиндажа вышел военврач, которого Павел до сих пор не рассмотрел как следует. Теперь времени было больше — самолеты ушли, постреливало где-то далеко на юго-востоке, и тишина казалась почти обманчивой.

Военврач был невысоким, коренастым, с седой щетиной на тяжелых челюстях и с такими запавшими глазами, что Павел сразу подумал: «Хронический недосып. Года три — минимум». На гимнастерке — знаки различия военврача третьего ранга. Что соответствовало майору. Или, если переводить на современный лад — подполковнику медицинской службы.

— Фамилия, — сказал врач, останавливаясь напротив Павла и закуривая. Папироса — «Беломор», без фильтра, дым едкий и какой-то сладковатый. — Твоя фамилия.

— Белов, — ответил Павел. — Лейтенант медицинской службы.

— По документам — лейтенант, — врач кивнул на красноармейскую книжку, которую Павел сунул за пазуху. — А по факту? Откуда такие руки?

Павел молчал. Что он мог сказать? Что сорок минут назад зашил майору разорванную печень ниткой, выдернутой из сапожного шила? Что знает три способа торакотомии в полевых условиях, два из которых придумают только через десять лет?

— Молчишь, — врач не настаивал. Докурил, затушил папиросу о каблук сапога. — Ладно. У каждого свои скелеты. Я — Горюнов. Семен Петрович Горюнов. Врачом стал еще при царе-батюшке, воевал в гражданскую, финскую прошел. За этим медсанбатом — с сорок первого, от самой границы. — Он помолчал. — Со вчерашнего вечера из сорока семи раненых у меня умерло пятеро. Четверо из них — до твоего появления. Один — уже при тебе. Парень с оторванной стопой. Ты его принял, но слишком поздно.

Павел кивнул. Он помнил. Парень был синий от потери крови, и никакой жгут уже не помог. Геморрагический шок третьей степени. В его время — O-отрицательная кровь, реамберин, донор и надежда. Здесь — только чистый бинт и пустые глаза.

— Я опоздал, — сказал Павел. Просто. Без оправданий.

— Опоздал, — повторил Горюнов. — И еще опоздаешь. И еще десять раз. И сто. Если выживешь. — Он вдруг усмехнулся, и лицо его из сурового стало почти отеческим. — Но то, что ты сделал с майором… Я такого не видел со времен профессора Разумовского в девятнадцатом. Ты откуда технику знаешь? Киев? Ленинград? Воронеж?

— Дальше, — тихо сказал Павел. — Очень дальше.

Горюнов понял по-своему. Кивнул на восток. Дальше — это эвакуированные госпитали, Свердловск, Омск, может, даже Иркутск. Медицина там была своей, особой, не московской.

— Ладно, бог с тобой. — Горюнов повернулся к блиндажу, но на полпути остановился. — Слушай приказ, лейтенант. С сегодняшнего дня ты прикомандирован к медсанбату 312-го стрелкового полка. Будешь работать под моим началом. Старших медсестер знаешь? Нина Алексеева и Зоя Кузьмина. Санитары — Степан и Коля, оба раненые, легкие, ходят. Инструмент — что видишь. Лекарства — йод, спирт, марганцовка. Перевязочный материал — стираем, кипятим, используем повторно. Вопросы?