Alec Drake – Попаданец. Военфельдшер: Спасти любой ценой (страница 1)

Alec Drake

Попаданец. Военфельдшер: Спасти любой ценой

ГЛАВА 1. АМПУТАЦИЯ ПО РАСПИСАНИЮ

Сознание возвращалось толчками — как электрошок при фибрилляции желудочков.

Сначала звук.

Нет, не утренние городские шумы, не дрель соседа-стоматолога и не шум вентиляции реанимации. Гул. Низкий, вибрирующий, от которого закладывает уши и начинает ныть каждая пломба.

Павел Андреевич Белов, военфельдшер запаса (в будущем — заведующий отделением неотложной хирургии тридцать второй городской больницы, кандидат медицинских наук, дважды проходивший повышение квалификации в Германии и один раз — в Израиле), попытался открыть глаза.

Веки не слушались. Они были тяжелыми, словно на них положили по свинцовой пластине. Губы — потрескавшиеся, соленые. Во рту — привкус крови, земли и еще чего-то металлического, до отвращения знакомого.

Озонатор. Что-то горело. Химия. И паленая плоть.

— Твою мать, — выдохнул он одними губами.

Звук над головой усилился. Теперь Павел узнал его. Не спутаешь ни с чем, если хоть раз слышал вживую. В День Победы на параде — да, там это красиво. Но не когда ты лежишь под этим.

Юнкерс-87. «Штука». Пикировщик.

Он много раз видел их в документальных хрониках. Черные кресты на крыльях, характерные «крылышки» на стойках шасси, и этот вой — сирена на шасси, которую немцы называли «иерихонской трубой».

Сейчас этот вой рвал небо где-то совсем рядом.

Павел дернулся. Тело отозвалось болью — глухой, разлитой, не острой, какой бывает при переломе, а ноюще-тянущей, словно его прокатали асфальтовым катком. Голова закружилась. Он перевернулся на бок и его вырвало — желчью, кислятиной, остатками того, что он ел… когда?

Он не помнил, когда ел.

Открыл глаза.

Сначала картинка не складывалась. Она была слишком… крупной. Слишком детальной. Слишком резкой для того режима, к которому привык мозг.

Над ним — небо. Серое, низкое, тяжелое. Не больничный потолок с люминесцентными лампами, не уличный фонарь и не купол операционной.

Над ним — осеннее небо сорок второго года.

Где-то далеко, на горизонте, полыхало зарево. Не пожар — так горит лес после артналета, когда зажигалки падают в сухую хвою. Запах дыма был таким плотным, что резал горло.

Павел сел.

Вокруг была воронка. Метра два в диаметре, глубиной ему по грудь. Края — черная, спекшаяся земля, перемешанная с щепой и комьями глины. Где-то рядом дотлевал какой-то обоз — то ли повозка, то ли, то, что от нее осталось. Лошади не было видно, но запах горелого мяса Павел чувствовал отчетливо.

— Твою мать, — повторил он громче.

Руки сами потянулись к телу. Рефлекс врача, въевшийся в подкорку за двадцать лет работы. Грудная клетка — цела. Ребра прощупываются, крепитации нет. Ключицы — на месте. Живот — мягкий, хотя при пальпации правого подреберья отозвалось тупой болью. Печень? Или просто ушиб?

Ноги. Обе двигаются. Голеностопы — туго, но рефлекс работает. На левой голени что-то мокрое и липкое.

Штанина разорвана.

Павел задрал ее — и замер.

Рана. Не глубокая, сантиметра три, но грязная. В края впиталась земля, мелкий песок и какая-то черная органика. Кровь уже запеклась, образовав темную корку, но вокруг начиналось покраснение — начинающийся воспалительный процесс.

Инфицирование. Без антибиотиков.

где здесь антибиотики? В сорок втором? Сульфаниламиды — если повезет. Пенициллин — только для высшего командования, и то в экспериментальном порядке.

Павел вдруг понял, что его трясет. Не от холода — от осознания.

Он посмотрел на свои руки.

Руки были чужими. Нет, по форме — те же, длинные пальцы, которыми он так гордился на курсах сосудистой хирургии. Но кожа — смуглая, обветренная, с сеткой мелких порезов и ссадин. Часов на руке не было. Зато был грязный бинт, намотанный на запястье — поверх старой татуировки, которой у Павла Андреевича Белова никогда не было.

Якорь. Маленький, синий, почти выцветший. Такие набивали матросы в первой мировой.

— Не может быть, — сказал он вслух. Голос был чужим. Моложе. Хрипловатым.

Он похлопал себя по карманам. Гимнастерка — плотная, грубая, незнакомая на ощупь. Брюки галифе — на пуговицах, а не на молнии. В левом кармане — что-то твердое.

Павел вытащил.

Красноармейская книжка. Бумага — шершавая, пахнет типографской краской. Фотография — маленькая, черно-белая, смазанная. На ней — лейтенант медицинской службы. Молодой, лет двадцати пяти, с острыми скулами и внимательными глазами.

Имя — его. Павел Андреевич Белов.

Дата рождения — другая. Семнадцатый год.

Семнадцатый? Это значит — двадцать пять лет. В самый раз для лейтенанта на войне.

Он перевернул страницу. Кровь отхлынула от лица, хотя Павел поклялся бы, что еще минуту назад ему казалось, что хуже уже быть не может.

Военно-учетная специальность: 181— врачебный состав, военно-полевая хирургия.

Дата присвоения звания: 15 марта 1942 года.

Год — 1942.

Год был 1942.

Павел закрыл книжку. Посидел с закрытыми глазами, прижимая ее к груди. Мозг отказывался принимать информацию. Слишком много переменных. Слишком много «как» и «почему».

Вместо объяснений — небо над головой разорвал новый вой.

Юнкерс заходил на второй круг.

Павел вскочил. Теперь рефлекс сработал не врачебный — обычный, человеческий, инстинкт самосохранения. Он пригнулся, вжимаясь в край воронки.

Самолет вынырнул из облаков — темная, хищная тень. Павел успел разглядеть характерный излом крыльев, желтое брюхо и бомбы, отцепляющиеся от фюзеляжа.

Три маленькие, послушные капли, падающие вниз.

Они ушли куда-то за лесополосу. Через секунду земля дрогнула — раз, два, три. Взрывы были глухими, словно через вату.

Павел перевел дыхание. И тут же понял, что слышит еще кое-что.

Крики.

Не боевые — это были не «ура» и не команды. Это были крики раненых. Тот особый, скуляще-стонущий звук, который издают люди, когда боль затмевает страх смерти.

Он вылез из воронки — неуклюже, цепляясь за сползающую землю, обдирая ладони о корни. Выбрался на поверхность и огляделся.

Поле. Бывшее ржаное поле, сейчас — месиво из грязи, воронок и того, что раньше было дорогой. В ста метрах — разбитый обоз. Действительно повозки, опрокинутые, с разорванными боками. Вокруг — люди.

Одни лежали неподвижно.

Другие — шевелились.

Третьи — ползли.

Медсанбат. Полевой медсанбат после налета. Или то, что от него осталось.

Павел сделал шаг, второй. Нога подвернулась на чем-то скользком. Он посмотрел вниз.

Это была рука. Отдельно от тела, вырванная с мясом, с торчащими обрывками сухожилий. Чья-то левая рука до локтя, в обрывке рукава гимнастерки.

Подошвы сапог утопали в чем-то, что он предпочел не рассматривать.