Alec Drake – Попаданец. UFO рейха: Переписать финал войны (страница 3)

Ответа не было.

Завтрак — такой же убогий, как вчерашний. Максим заставил себя съесть хлеб (отдавал плесенью, но голод был звериным) и выпить эрзац-кофе — бурду, напоминавшую раствор цикория с дёгтем.

— Доктор Вебер? — в дверях стоял вчерашний крысиный штурмбаннфюрер. — Каммлер ждёт вас в цехе. Сегодня вы увидите «Хаунебу» вживую.

— Я его видел на чертежах.

— Чертежи — это ложь, герр доктор. — Офицер усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Машина — это другое. Она… дышит.

Они пошли по коридорам, но не вверх, как ожидал Максим, а глубже. Ещё на пятьдесят метров. Лифт, пропахший машинным маслом, дрожал и скрежетал. За дверями шахты открылась новая зона — огромная, высотой в двенадцатиэтажный дом, вырубленная в граните.

Сборочный цех «Черный зонт».

Максим замер на пороге.

Посередине зала, подвешенный на стальных тросах и окружённый строительными лесами, висел он.

«Haunebu II».

Диск.

Не тот маленький обломок из будущего. Не реконструкция из телевизора. Настоящий. Рабочий. Размером с бомбардировщик.

Первое, что понял Максим — это не «летающая тарелка» в том смысле, который вложили в этот термин американцы в 50-х.

«Хаунебу-II» был скорее чечевицей. Диаметр — 32 метра. Толщина в центре — около 6 метров. Внешний корпус — не алюминий, не сталь. Тёмно-серый металл с зеленоватым отливом, как старая бронза. И абсолютно гладкий — ни заклёпок, ни сварных швов, ни антенн.

— Цельный титановый сплав с добавлением вольфрама и… чего-то ещё, — сказал подошедший Штраух, инженер из «Шкоды». — Мы не знаем, как это формуется. Машина сама себя собирала на последнем этапе. Не верите? Идите к чёрту, я сам не верю, но это факт.

— Сама себя? — переспросил Максим.

— Эффект Шаубергера. — Штраух указал на нижнюю часть диска, где виднелись изогнутые лопасти, похожие на улитку. — Внутри — вихревая камера. В ней вращается ртуть под высоким давлением и при температуре в полторы тысячи градусов. Ртуть не кипит — она переходит в четвёртое состояние. Плазма. Но не термоядерная. Другая. Она… сворачивает пространство.

Максим попытался осмыслить.

Плазма, сворачивающая пространство. Это даже не физика XX века. Это физика XXII. Или вообще не физика.

— Подойдите ближе, — позвал Каммлер. Он стоял у подножия лесов, в защитных очках и белом халате поверх мундира. — Не бойтесь. Он выключен.

Максим подошёл. Вблизи диск казался живым. По поверхности корпуса пробегали слабые светящиеся линии — не трещины, не разводы. Как вены под кожей.

— Это следы ферритового поля, — пояснил Штраух. — Когда генератор работает, эти линии пульсируют. Цвет меняется от голубого до красного. Красный — опасный режим. Красный мы видели только раз.

— Что тогда случилось? — спросил Максим.

— Пропал один из испытателей. Просто сидел в кресле — и исчез. Мы нашли его через три дня. В соседней штольне. Он был мёртв. И… старый. Очень старый. Словно прожил сто лет за три дня.

Каммлер махнул рукой, и рабочие отогнали леса в стороны. Диск остался висеть в воздухе — нет, не висеть. Парить.

— Антигравитация? — спросил Максим, хотя знал, что слово здесь не подходит.

— Нет, — ответил Штраух. — Не отталкивание от земли. Это… выключение гравитации. Машина не поднимается — она падает вверх. Поле внутри диска отменяет массу. А потом включаются боковые двигатели — те самые ртутные вихри — и она скользит в любую сторону. Без звука. Без ускорения. Без инерции.

— Без инерции? — Максим не поверил своим ушам. — Это нарушает третий закон Ньютона.

— Ньютон ошибался. — Каммлер улыбнулся. — Только на малых скоростях. А на больших — прав Эйнштейн. Но мы нашли третий путь. Не искривление пространства-времени. Его перезагрузку.

Он подошёл к пульту и нажал несколько кнопок. В центре зала зажегся голографический (нет, снова не то — просто объёмный) проект диска в разрезе.

Максим увидел внутреннее устройство.

Три уровня.

Нижний — вихревые камеры. Двенадцать штук, расположенных по кругу. В каждой — ртутный шар, окружённый электромагнитами невероятной мощности.

Средний — реактор. Небольшой, размером с холодильник. Но с надписью, от которой у Максима зачесались пальцы: «Vril-7».

— «Врил»? — переспросил он. — Как в теософии? Энергия жизни?

— Как в реальности, — жёстко ответил Каммлер. — Врил — это не мистика. Это квантовый вакуум. Нулевая точка. Энергия, которой хватит, чтобы питать Берлин тысячу лет. Реактор «Врил-7» — наше главное достижение. Он черпает энергию из… ниоткуда.

— Из будущего, — тихо сказал Штраух. — Мы это выяснили случайно. Когда реактор работает, счётчики Гейгера фиксируют частицы, которые, по теории, ещё не должны существовать. Они из нашего будущего. Реактор крадёт энергию у времени.

Максим похолодел.

Они питают машину энергией из 2026 года. Из моего времени. Вот почему артефакт привёл меня сюда. Я — часть контура. Я — предохранитель.

— А третий уровень? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Каммлер и Штраух переглянулись.

— Третий — мы не открываем, — ответил обергруппенфюрер. — Там находится то, что было в диске, когда мы его нашли. Мы не строили «Хаунебу». Мы нашли его. В 1938 году, в экспедиции в Антарктиду. Он лежал во льду триста тысяч лет. Не наш. Не человеческий.

Тишина стала абсолютной. Даже рабочие замерли.

— Инопланетный? — выдавил Максим.

— Мы не знаем, — сказал Каммлер. — Может, инопланетный. Может, из будущего. Может, из другого времени, где люди стали богами. Но он работает. И он наш. А третий уровень… там система управления. И там пустое гнездо.

— Гнездо?

— Для Копья. — Каммлер посмотрел Максиму прямо в глаза. — Диск был неполным без Копья. Как замок без ключа. Когда мы вставим Копьё в третий уровень — машина станет тем, чем должна была быть изначально. Не транспортом. Не оружием. Инструментом переписывания реальности.

Он помолчал.

— Сегодня ночью мы это сделаем. И вы, доктор Вебер, будете тем, кто вставит ключ.

Максим хотел сказать «нет». Хотел закричать, что это безумие, что за такие эксперименты человечество платит эволюцией.

Но вместо этого он спросил:

— Почему я?

— Потому что вы — единственный, кого Копьё не убило при контакте, — ответил Каммлер. — Мы проверяли. На заключённых. Тридцать человек дотронулись до Копья. Тридцать человек умерли в страшных муках. Их тела… изменились. Стали прозрачными. Как будто их выдернули из реальности.

Максим машинально коснулся кармана. Обломок обжигал.

— А вы, доктор Вебер, дотронулись до Копья два месяца назад. И остались живы. — Каммлер улыбнулся той же жёлтой улыбкой. — Вы думали, что мы не заметили, как вы украли тот обломок? Заметили. И позволили. Потому что Копьё выбрало вас. Не мы.

— И что теперь? — тихо спросил Максим.

— Теперь вы сядете в диск. Вы поведёте его над Берлином. Вы активируете Копьё. И вы нажмёте кнопку, которая закончит эту войну.

— А если я откажусь?

Каммлер пожал плечами.

— Тогда мы найдём другой способ. Но учтите: если вы откажетесь, мы убьём не только вас. Мы убьём каждого, кто с вами разговаривал. Каждого, кто подавал вам хлеб. Каждого, кто смотрел в вашу сторону. У нас война, доктор Вебер. На войне не бывает свидетелей.

Он повернулся и ушёл к лифту.

Штраух остался.

— Он блефует, — тихо сказал инженер. — Он не может вас убить. Вы — ключ. Без вас Копьё не активируется.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я пробовал. — Штраух поднял левую руку. Пальцы отсутствовали — четыре культи, затянутые кожей. — Копьё отторгло меня. Как чужеродное тело. Оно ждёт только вас. Или того, кем вы стали после контакта.