Alec Drake – Попаданец. Тюрьма 1997 (страница 4)
Максим подошёл. Остановился в метре от стола. Смола оглядел его с ног до головы — медленно, как товар на колхозном рынке.
— Да хуйня у тебя на спине, — сказал он наконец. — Шрамы есть у всех. Ты мне скажи, Артём... — он наклонился вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то холодное и пустое, как полярная ночь. — Где деньги Абвера?
Максим выдержал его взгляд. Не опустил глаза. Не отвёл. Секунда. Другая. Третья.
— У меня нет денег, — сказал он спокойно. — Но у меня есть то, что дороже.
Смола поднял бровь. Кто-то за его спиной хмыкнул.
— И что же?
Максим глубоко вздохнул. Он не знал, сработает ли это. Не знал, правда ли то, что он помнил из пятиминутной заметки в криминальной хронике 1998 года. Но выбора не было.
— Вы ищете человека, который в июле следующего года застрелит Армена Слепого в бане «Садко», — сказал Максим. — Я знаю, кто это. И знаю, где он будет прятаться.
В комнате стало тихо. Настолько, что было слышно, как за стеной капает вода — кап-кап-кап, с заснувшего крана.
Смола медленно поднялся из-за стола. Крякнул, поправил брюки, которые держались на помочах. Подошёл к Максиму вплотную. Запах старого табака, чеснока и ещё чего-то неживого.
— Ты, ботаник, — сказал он тихо, — только что сказал такое, за что тебя можно убить сразу. Или оставить в живых навсегда. Ты понимаешь это?
— Понимаю, — ответил Максим. — Я бы не пришёл к вам с пустыми руками.
Смола долго смотрел на него. Потом вдруг улыбнулся — и в этой улыбке не было ничего человеческого.
— Ладно, — сказал он. — Посмотрим, что ты за фрукт. — Он повернулся к своим. — Пацаны, дайте пацану чаю. И сахару положите. Красный этап — это тебе не шутки. Пусть согреется.
Потом посмотрел на Максима уже по-другому — с интересом, как смотрят на новую игрушку.
— А завтра, Ботаник, ты мне расскажешь всё, что знаешь. И если соврёшь хоть в одном слове, — он сделал паузу, — мы с тобой так поиграем, что ты пожалеешь, что родился на свет. И в первый раз, и во второй.
Максим взял дрожащими руками кружку с чаем. Чай был горячий, сладкий — с четырьмя ложками сахара. Он отхлебнул, обжигаясь, и подумал: «Я сделал это. Я выиграл сегодня. Завтра начнётся новая игра».
А за окном барака, на вышке, пулемётчик повернул прожектор и луч света скользнул по стене, на которой было выведено красной краской:
«608. Здесь вам не тут»
И цифра года — 1997, выжженная сигаретой на деревянном косяке. Год, который изменит всё.
Или который изменит один человек в чужом теле.
Глава 3. Шмон и прописка
Ночь в шестьсот восьмом оказалась хуже, чем камера в ШИЗО.
Спать Максиму не дали. Не специально — просто в бараке жило сто двадцать человек, и каждый второй храпел так, будто пилил дерево тупой пилой. Кто-то бредил во сне — выкрикивал имена, материл невидимых врагов. Пара человек играла в карты в углу, при свете коптилки из масла и фитиля. От их шёпота, от шороха карт, от запаха махорки, которая висела в воздухе плотной завесью, у Максима раскалывалась голова.
Ему выделили место на втором ярусе, у окна. Доски нар были голыми — матрас обещали завтра, после прописки. Спать пришлось на собственной куртке, подложив под голову валенки.
Максим почти не спал. Он лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок (низкий, бетонный, с разводами сырости) и прокручивал в голове завтрашний разговор со Смолой.
Армен Слепой. Баня «Садко». Июль 1998 года.
Это была реальная история. Максим помнил её из какой-то старой подшивки «Коммерсанта», которую читал, готовя досье на уральские ОПГ. Армена Слепого — крупного вора в законе, контролировавшего половину Екатеринбурга — застрелили в сауне двумя выстрелами в затылок. Убийцу так и не нашли. Ходили слухи, что заказ пришёл из «Чёрного Беркута» — лично от Смолы, который хотел перекроить сферы влияния.
Но Максим помнил имя. Оно всплыло через десять лет — в 2008-м, когда одному бизнесмену из Новокузнецка предъявили обвинение в организации заказного убийства. Бизнесмен дал показания на своего партнёра, а тот, пытаясь смягчить приговор, назвал имя реального киллера. То самое имя.
В 1997 году об этом никто не знал. Кроме Максима.
— Проснулся, учёный? — голос Василия Кузьмича раздался откуда-то снизу. Старый уголовник спал на первом ярусе, прямо под Максимом. — Дрыхнешь, а скоро шмон. Новеньких всегда первыми гребут.
— Сколько времени? — спросил Максим, садясь. Спина затекла, шею свело, во рту — вкус вчерашнего чая и собственной усталости.
— Пять утра. Через час подъём. Можешь пока сбегать до параши. Только не ссы в коридоре — Гусь убьёт.
— Гусь?
— Местный козёл. Смотрит за чистотой. Думает, что он главный по быту. Но главный тут Смола. А Гусь — так, шестёрка.
Максим спустился с нар, ощупью нашёл в темноте валенки, натянул. Барак гудел — кто-то уже вставал, возился, матерился шёпотом. В углу всё так же шуршали карты — игроки не спали всю ночь.
Параша находилась в тамбуре, между двумя дверями — чтобы запах не проникал в жилую зону. Запах всё равно проникал. Максим задержал дыхание, сделал свои дела и вышел на свежий (относительно) воздух тамбура.
Там курили двое.
Молодые, подобранные, в идеально чистых робах — таких не носят в первый день. Курили они что-то необычное — пахло не махоркой, а дорогим табаком, «Кэмел» или «Мальборо».
— Ты новый? — спросил один, чуть старше, с прищуром и цепким взглядом.
— Соболь, — представился Максим. — Ботаник.
— Знали такого, — хмыкнул второй, тот, что помоложе, со свежим шрамом на брови. — Красный, кажется?
— Красный, — подтвердил Максим.
— Жаль, — сказал старший без тени сочувствия. — Хороших парней красный этап не красит. Ты, это... если чё, не дергайся сегодня. Будут шмонать. Они любят новеньких. Особенно красных.
Он кивнул на выход из тамбура, где уже слышались голоса конвойных и лязг металла.
— Спасибо, — сказал Максим. — А вы кто?
— Я Ключ, — старший приложил пальцы к груди, показывая татуировку под робой — ключ и сердце, символ тех, кто хранит общак. — А это Коготь. — Младший молча кивнул. — Мы при Смоле. Так что если обидит кто — скажешь нам. Но лучше не обижайся. Здесь обиды дорого стоят.
Они затушили самодельные сигареты о стену и ушли в барак, оставив Максима одного в тамбуре, в полумраке, пахнущем мочой и табаком.
Он постоял минуту. Потом вернулся на место. Нужно было готовиться к шмону.
Утренняя поверка на плацу «Чёрного Беркута» была похожа на съёмки фильма о конце света.
Четыре сотни зеков, построенных в ровные шеренги. Серые робы, бритые головы, одинаковые лица — затравленные, злые, пустые. Конвойные с автоматами по периметру. Опера с видеокамерами — снимали для отчётности. Вышки с пулемётами.
И холод. Ноябрьский, пронизывающий, впивающийся под робу, за воротник, в лёгкие.
— Отбой! — рявкнул динамик над плацем. — Поверка окончена. Группам приступить к работам на промзоне. Больничной группе — остаться. Новоприбывшим — следовать за конвоем в санпропускник.
Максим стоял в третьей шеренге, среди таких же новеньких — человек пятнадцать. Василий Кузьмич был где-то впереди, среди стариков. Молчун — справа от Максима, всё так же раскачивался и смотрел в никуда.
— Соболь! — выкрикнул прапорщик из конвоя. — Ко мне.
Максим вышел из строя. Прапорщик был маленький, щуплый, с лицом, покрытым рыжей щетиной, и глазами хорька — точь-в-точь такими, как у конвойного из ШИЗО. Может, брат. Может, тот же тип людей — жестоких от природы или от должности.
— Раздевайся, — велел он, когда они вошли в санпропускник — длинное бетонное помещение с бетонными скамьями и кафелем на стенах.
Санпропускник оказался раздевалкой, душевой и медпунктом одновременно. В углу стоял старый рентгеновский аппарат — им просвечивали зеков на предмет зашитых в тело запрещённых предметов. За столом сидел фельдшер — усатый, в очках с толстыми линзами, равнодушный, как гильотина.
Максим разделся. Снял робу, бельё, валенки. Остался в чём мать родила — в чужом, измождённом, покрытом шрамами и синяками теле.
— Повернись, — сказал фельдшер.
Максим повернулся.
— Руки вверх.
Поднял.
— Наклонись.
Наклонился. Фельдшер провёл рукой по его спине, между ног, залез в рот, заглянул в уши. Унизительно, больно, мерзко. Максим терпел. Он знал, что шмон — это не проверка. Это демонстрация власти. Способ показать, что здесь ты никто. Даже не животное. Предмет.