Alec Drake – Попаданец. Тюрьма 1997 (страница 5)

— Чистый, — сказал фельдшер прапорщику. — Ни зашивок, ни закладок. Можете забирать.

— Забирать? — переспросил Максим. — Куда?

Прапорщик усмехнулся. Его глаз дёрнулся — нервный тик, который он не контролировал.

— А у нас для тебя отдельная программа, Соболь. Личная. От самого начальника режима. Одевайся и иди за мной. Не рыпайся.

Начальник режима «Чёрного Беркута» носил кличку Баклан.

Максим узнал это, когда его, всё ещё мокрого после душа (вода была ледяной, мыло — вонючей зелёной жидкостью), втолкнули в кабинет на втором этаже административного корпуса.

Кабинет удивил. Здесь не было казённой мебели из ДСП, которую Максим видел в департаментах и управах. Вместо этого — массивный дубовый стол, кожаные кресла, ковёр ручной работы на полу. На стенах — картины: олени, лес, церковь, всё в золотых рамах. На подоконнике — комнатный лимон, ухоженный, с настоящими плодами.

За столом сидел человек, который никак не вписывался в эту картинку.

Баклан был огромен — под два метра, косая сажень в плечах. Лицо квадратное, с тяжёлой нижней челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами. Форма сидела на нём, как на быке седло — натянутая, готовая лопнуть по швам. На груди — награды. Настоящие: «За отличие в охране общественного порядка», «За безупречную службу» — Максим разглядел ленточки и понял, что Баклан был не просто начальником режима, а штатным, проверенным, системным человеком.

Системным настолько, что сам продавал часть этой системы.

— Садись, — Баклан указал на стул напротив. Голос у него оказался высоким, почти женским — контраст с внешностью был таким резким, что у Максима на секунду закружилась голова.

Он сел. За спиной щёлкнул замок — дверь закрылась. Прапорщик остался снаружи. Они были вдвоём.

Баклан изучал его долго. Смотрел как на вещь — и это было даже унизительнее, чем шмон в санпропускнике. Вещь можно продать. Вещью можно торговать.

— Соболь Артём Алексеевич, — начал Баклан, открывая папку с личным делом. — 1972 года рождения. Уроженец города Горький. Образование среднее специальное. Судим впервые, статья сто сорок шестая — разбой с насилием. — Он поднял глаза. — Дело пухлое. Потерпевших двое. Один — инвалид второй группы. Сломанный позвоночник. Твой?

Максим молчал. Он ничего не знал о преступлении Артёма Соболя. Он вообще ничего не знал об этом человеке, кроме того, что тот — должник, что его убили свои и что он ненавидел Смолу.

— Спрашиваю: это ты сломал человеку позвоночник?

— Я не помню, — сказал Максим. Это была полуправда.

Баклан усмехнулся. Взял со стола серебряную авторучку (монограмма «ВБ» — Владимир Бакланов, наверное), покрутил в пальцах.

— Не помнишь, значит. Хорошо. Знаешь, Соболь, я тут не для того, чтобы выяснять твою вину или невиновность. Мне плевать, убил ты или нет. Мне интересно другое.

Он встал, прошёлся по кабинету. Ковёр глушил шаги, от чего движения Баклана казались почти неслышными — и оттого ещё более угрожающими.

— Ты знаешь, что такое красный этап?

— Знаю, — ответил Максим. — Приговор. Его нельзя снять.

— Можно, — Баклан резко развернулся. — Я могу снять. Вот этими руками, — он показал свои ладони — огромные, с короткими пальцами, похожие на лопаты. — Я — начальник режима. Я здесь хозяин. Не Смола, не Абвер, не воры в законе. Я. Кто входит в эту зону, кто выходит, кто живёт и кто умирает — решаю я.

Он приблизился к столу, опёрся на него кулаками, навис над Максимом.

— Абвер заплатил мне две тысячи долларов за твою жизнь. Не за то, чтобы тебя убили. За то, чтобы я тебя Смоле сплавил. Понимаешь разницу? — Он выдержал паузу. — Абвер купил твой срок. Твоё будущее тело уже продано. Ты — товар. Оплаченный товар, который я должен доставить заказчику в целости.

Максим внутренне сжался, но внешне остался спокоен. Пульс стучал в висках, но голос, когда он заговорил, был ровным.

— Зачем вы мне это говорите?

Баклан выпрямился, засунул руки в карманы брюк.

— Потому что у меня есть предложение. Абвер хочет получить тебя живого. Но он не уточнял — в каком состоянии. Я могу передать тебя Смоле завтра. Могу через месяц. Могу вообще не передавать — просто закрыть в ШИЗО до особого распоряжения. Это стоит денег.

— У меня нет денег, — сказал Максим. — Вы видели моё досье. Ни кола ни двора.

— Знаю, — кивнул Баклан. — У тебя нет ничего. Кроме того, что ты знаешь.

Максим напрягся. Смоле он уже предложил информацию. Теперь Баклан — тот же интерес.

— Что я должен знать? — осторожно спросил он.

— Кто сдал общак «Северных» в позапрошлом году, — сказал Баклан. — Два миллиона долларов и золото. Дело было громкое, мусора нашли тайник. Кто-то настучал. Я хочу знать — кто.

Максим лихорадочно перебирал память. Два миллиона, «Северные», 1995 год... Он что-то такое слышал. В новостях? В старых отчётах? В досье, которое собирал для... для кого? Стоп.

— Я не знаю, — честно ответил он.

Баклан вздохнул. Устало, как учитель, которому надоел тупой ученик.

— Тогда, Соболь, у нас с тобой разговор окончен. — Он нажал кнопку на столе. Дверь открылась, вошёл прапорщик. — Отведи его в четыреста двадцать первый. И скажи оперу, пусть подготовят акт приёма-передачи. Завтра Смола получит свой красный товар.

Максим поднялся. Ноги дрожали, но он удержал равновесие.

— Подождите, — сказал он. — Не знаю, кто сдал общак. Но я знаю, кто убьёт Армена Слепого. Смола уже купил эту информацию. А вы — нет. Если вы передадите меня ему завтра, вы потеряете рычаг. Он будет знать больше вас.

Баклан замер.

В кабинете повисла тишина, такая же плотная, как запах махорки в бараке. Прапорщик переминался у двери, не зная, что делать.

Баклан медленно повернулся к Максиму. Его маленькие глаза сузились.

— Ты шантажируешь меня, Соболь? В моём кабинете?

— Предлагаю сделку, — поправил Максим. — Вы даёте мне неделю. Не передаёте Смоле. Я доказываю, что моя информация стоит больше, чем две тысячи долларов Абвера. Если нет... — он развёл руками. — Получите меня обратно. Живого или мёртвого — без разницы. Вы в любом случае не внакладе.

Баклан стоял неподвижно. Потом вдруг расхохотался — высоким, неприятным смехом, похожим на тявканье.

— Зелёный совсем пацан, а уже торгуется с начальником режима. — Он вытер выступившие слёзы. — Ладно, Соболь. Заинтриговал. Неделю даю. Но помни: если ты врешь, если твоя информация — фуфло, ты пожалеешь, что Абвер не купил тебя раньше. Уводите, — кивнул он прапорщику. — В барак. К остальным. Но глаз с него не спускать.

Прапорщик взял Максима за локоть и вывел в коридор. За спиной хлопнула дверь.

— Ты псих, — сказал прапорщик, когда они шли по длинному, плохо освещённому коридору. — В натуре, псих. Баклан не торгуется. Он берёт.

— Сегодня взял, — ответил Максим. — Неделю.

Он не знал, что будет через неделю. Он вообще не знал, будет ли завтра. Но он знал главное: его «будущее тело» не продано. Пока нет. Потому что продать можно только вещь. А он — не вещь.

Он — тот, кто знает будущее.

Четыреста двадцать первый барак оказался обычным — серым, вонючим, с трёхъярусными нарами вдоль стен. Но Максима туда не повели. Вместо этого прапорщик свернул в маленькую подсобку — бывшую кладовку, переоборудованную под камеру на одного человека.

— Здесь перекантуешься до вечера, — сказал он. — Потом прописка и распределение. Молись, чтобы тебя в шестисот восьмой не забросили. Там Смола по ночам не спит.

Дверь закрылась. Максим остался один в темноте — окна в подсобке не было, только вентиляционная решётка под потолком.

Он сел на пол, прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза.

В голове роились обрывки информации. 1997 год. Дефолт — год спустя. Криминальные войны на Урале. Смола, Абвер, Баклан, Армен Слепой. Имена, даты, события — всё это было в его памяти, но разрозненно, как пазл, который не хотел собираться.

— Что ты знаешь? — спросил он себя шёпотом. — Что ты на самом деле знаешь?

Ответ пришёл не сразу. Сквозь стук собственного сердца, сквозь шум вентиляции, сквозь далёкий лай собак на вышках.

Он знал не только будущее. Он знал механизмы. Как работает система, как принимаются решения, как можно манипулировать людьми, зная их слабые места. Он был специалистом по сбору информации. И сейчас его самая ценная информация — это он сам.

Максим открыл глаза и в темноте подсобки улыбнулся. Невесело. Но твёрдо.

— Неделя, — сказал он в пустоту. — Достаточно, чтобы перевернуть эту чёртову зону.

Где-то за стеной ударили в рельсу — сигнал к обеду. Лязг металла разнёсся по всей колонии, заставляя зеков бежать в столовую, конвоиров — хвататься за автоматы.

Начался его первый настоящий день в «Чёрном Беркуте».

И последний день, когда он был только жертвой.