Alec Drake – Попаданец. Тюрьма 1997 (страница 3)

Молчун действительно молчал. Сидел, уставившись в одну точку, и раскачивался в такт поезду. Максим присмотрелся — парень был в прострации. Или под чем-то. Или просто сломан.

— А ты, Василий Кузьмич, зачем рядом со мной? — спросил Максим. — Красный этап — это заразно.

Василий Кузьмич усмехнулся. На его жёлтых зубах блеснул осколок металла — то ли коронка, то ли вообще не пойми что.

— А мне всё равно, — сказал он. — Меня Смола ждёт. Я ему товар должен. Самый важный товар на зоне.

— Какой?

— Информация. Знание, где лежит общак, который забыли все. А я помню. И помру, но не скажу. Вот поэтому Смола меня не тронет. А тебя... — он вздохнул. — Тебе, парень, только чудо спасёт. Или если ты знаешь то, что Смоле нужнее, чем девять тысяч долларов.

Поезд дёрнулся, заскрежетал тормозами — въезжали в какой-то город. Столбы за окном замелькали быстрее, потом реже, потом вагон остановился.

Дверь открылась.

— Чёрный Беркут! — рявкнул конвойный. — Выходим по одному. Руки за голову. Не оглядываться.

Максим шагнул в морозный воздух и увидел её.

Колония.

Высокие стены из красного кирпича. Колючка поверху — не простая, а «семимиллиметровка», с шипами, как на противотанковых ежах. Вышки по углам, на каждой — пулемётчик в тулупе. Прожекторы, выкрашенные в грязно-зелёный цвет.

Над воротами — табличка:

ФБУ ИК-17/6 «Чёрный Беркут»

Строгий режим

1991 г. в.

И ниже, чья-то рука краской дописала:

«Вход бесплатный, выход платный — жизнью»

Максим вдохнул холодный воздух, полный запаха угля, мазута и страха. За его спиной лязгнул затвор автомата. Кто-то из зеков икнул — от волнения. Молчун заплакал.

Василий Кузьмич прошептал ему в ухо, когда их повели к воротам:

— Смотри, Ботаник. Смотри и запоминай. В этой жизни слабые не выживают. А средние не задерживаются. Здесь только сильные или мёртвые. Ты кто?

Максим поднял голову. На вышке пулемётчик сплюнул, поправил шапку-ушанку. Где-то за стеной лаяли собаки — огромные, злые, которых натравливали на беглецов.

— Я тот, кто вернулся, — тихо сказал Максим. — Тот, кто знает, как вы все умрёте. И как я останусь.

Василий Кузьмич хмыкнул, но ничего не ответил.

Ворота открылись.

«Чёрный Беркут» принял новую жертву.

Или нового хозяина — время покажет.

Внутренний двор колонии оказался огромным. Бетонное поле, расчерченное белыми линиями — для утренней поверки. Вдоль стен — бараки, серые, с зарешечёнными окнами, похожие на больничные корпуса. Посередине — плац с деревянной трибуной.

И запах. Особый, ни с чем не сравнимый запах тюрьмы. Кислый пот, казённое мыло, хлорка, махорка и что-то сладковато-гнилостное, от чего живот скручивает.

Их построили в две шеренги. Конвойные пересчитали. Опера с блокнотами прошлись вдоль строя, заглядывая в лица.

— Соболь Артём Алексеевич, — прочитал один из них по бумажке. — Шаг вперёд.

Максим шагнул.

Опера внимательно посмотрели на него. Один — пожилой, со следами акне на щеках, взгляд цепкий, прилипающий. Второй — молодой, с усиками, похожий на хорька из камеры предварительного заключения.

— Статья сто сорок шестая, разбой, — прочитал пожилой. — Четырнадцать лет. Расклад по зоне: красный. — Он поднял глаза. — Знаешь, что значит красный, Соболь?

— Знаю.

— И что же?

— Ниже опущенного, — сказал Максим. — Опущенных прессуют, но они могут откупиться. Красный — это приговор. Его нельзя снять никем и ничем.

Пожилой одобрительно кивнул.

— Гляди-ка, умный Ботаник. Жаль, умные быстро умирают. В баню его, — бросил он конвою. — И потом в шестьсот восьмой барак. К Смоле на смотрины.

Толпа зеков загудела.

Шестьсот восьмой. Даже Максим, который знал тюремную иерархию только из документов, понял, что это не просто барак. Это сердце «Чёрного Беркута». Там живут приближённые к смотрящему. Те, кто держит в страхе всю колонию.

И теперь его вели туда.

По пути кто-то кинул ему под ноги окурок. Наступить или обойти? Максим обошёл. Не потому, что боялся показать неуважение. А потому, что окурок был намокшим в луже — и наступать на него значило перепачкать единственную пару ботинок.

— Смотри, обходи, — фыркнул мужик из очереди в баню. — А надо было наступить и не оглядываться. Ты уже показал, что боишься.

Максим промолчал. Бояться он не боялся. Он анализировал.

Баня оказалась обычной — деревянный сруб, внутри каменка, скамейки из голого бетона. В мыльной, с запахом прелых веников, атмосфере их заставили раздеться. Конвойные с автоматами стояли у входа.

— Ну-ка повернись, — сказал один из них Максиму, когда тот снял робу.

На спине Максима — на чужой спине — были шрамы. Множество. Старые, белые, как следы от ударов шлангом. И новые, ещё розовые, похожие на следы от утюга.

Конвойный присвистнул.

— Кто ж тебя так, Ботаник? Свои?

— Не помню, — сказал Максим.

Это была правда. Он не помнил боли, которую испытывал настоящий Артём Соболь. Не помнил, кто и за что его так избивал. Но он знал одно: у человека с такой спиной не может быть ничего, кроме ненависти и желания выжить.

В бане его никто не тронул. Ни уголовники, ни спортсмены, ни местные авторитеты. Красный этап — клеймо прокажённого. К прокажённым не прикасаются. Они не люди.

После бани выдали чистое бельё, робу и валенки — вместо ботинок, погода ухудшалась. И повели в шестьсот восьмой.

Дорога заняла пять минут. Короткая. Самая короткая в жизни Максима.

Барак 608 стоял в глубине зоны, у самой стены. Наружу выходили только два глухих окна, забранные решётками в три слоя. Входная дверь была обита железом, сбоку — маленькое оконце для проверяющих.

За дверью гудели голоса. Много голосов. Уверенных, расслабленных, хозяйских.

Конвойный толкнул дверь, и Максима втолкнули внутрь.

Внутри оказалась большая комната, похожая на казарму. Вдоль стен — двухъярусные кровати с чистым бельём (чистым по тюремным меркам — серым, но без дыр). В центре — большой деревянный стол, на котором стояли кружки, чайник, несколько банок тушёнки и бутылка, обмотанная скотчем — чтобы стекло не звенело.

За столом сидели люди.

Максим насчитал семерых. Старший — грузный мужик лет пятидесяти, с совершенно лысой головой, на которой красовалась татуировка в виде короны. Шея толщиной с бедро обычного человека. Пальцы унизаны перстнями — не золотыми, конечно, в зоне золото не носят, а из нержавейки, под серебро.

Это был Смола. Максим узнал его по описаниям. По тому, как он сидел — развалившись, как в собственном доме. По тому, как другие смотрели на него — снизу вверх.

— Заходи, заходи, Ботаник, — голос у Смолы оказался неожиданно мягким, почти ласковым. — Не бойся. Мы тут люди простые. Поговорим только.

Максим переступил порог и замер. По бокам от него, у стен, стояли двое амбалов с перекачанными шеями. Лысые, с одинаковыми татуировками на бритых черепах. От них пахло «Шипром» и потом.

— Подойди, — приказал Смола.