Alec Drake – Попаданец. Сталинград: Выжить там, где не выжил никто (страница 8)

— Лейтенант Берестов, — представился я.

Она кивнула, не здороваясь.

— Я тебя запомню, — сказала она. — Ты пахнешь страхом.

— Зина! — одернул ее Кукушка.

— Что? — она пожала плечами. — Пахнет. Это не плохо. Все пахнут страхом. Только тот, кто не пахнет — уже мертвый. Страх — это жизнь, лейтенант. Не стесняйтесь.

Она отвернулась и снова уставилась в оптический прицел, туда, где в темноте маячили силуэты разрушенных зданий.

— Сколько тебе лет? — спросил я.

— Восемнадцать, — ответила она, не оборачиваясь. — Теперь восемнадцать. Раньше было семнадцать. А раньше — шестнадцать. Я расту быстро. Война ускоряет рост.

Она не шутила. Я понял это по ее голосу — ровному, безжизненному.

— Она из Сталинграда, — тихо сказал Кукушка, когда мы отошли. — Родилась здесь. Ее дом разбомбили в первый же день. Родители погибли. Она вылезла из подвала, взяла отцовскую берданку и пошла на фронт. Ее определили в снайперскую школу. А оттуда — сюда.

— Ей бы в школу, — сказал я.

— Она в школе, — Кукушка усмехнулся. — В школе выживания. Лучшей в мире. Здесь учат убивать. А не читать и писать.

Мы вернулись к центральному посту — тому самому месту, где сидел Сашка-штрафник. Теперь там был еще кто-то. Фигура в командирской кожанке, с планшетом на боку, при свете коптилки изучала карту.

— Комиссар, — шепнул Кукушка. — Капитан Сухов. Прислан из штаба фронта. Говорят, бывший следователь НКВД.

При слове «НКВД» у меня внутри что-то сжалось. В моем времени это слово означало Большой террор, расстрелы, лагеря. Здесь, в сорок втором, оно означало то же самое. Только добавилось еще одно — заградотряды. Люди, которые стреляли в спину отступающим.

— Подойди, — сказал комиссар, не поднимая головы. Голос у него был глухой, с металлическими нотками. — Ты Берестов?

— Так точно.

Он поднял голову, и я вздрогнул. Лицо у комиссара было разбито. Не просто побито — разбито вдребезги: распухший нос, рассеченная бровь, разбитая губа, синяки всех оттенков — от фиолетового до желто-зеленого.

— Упал с лошади, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Или меня ударило. Не помню. Какая разница.

Он не упал с лошади. Его били. Я знал такие травмы — они бывают после долгих допросов. Но промолчал.

— Устав знаешь? — спросил комиссар.

— Так точно.

— Врёшь. Никто не знает устав. А те, кто знает — дохнут первыми. Потому что думают, что война — это книга. А война — это когда тебе в лицо смотрят глаза человека, которого ты убиваешь.

Он достал из планшета какую-то бумагу.

— У меня приказ: сформировать диверсионную группу для вылазки в тыл противника. Нужны добровольцы.

— Вылазка? — переспросил я. — За линию фронта?

— А здесь есть линия фронта? — комиссар криво улыбнулся. — Здесь каждый подвал — линия фронта. Каждая лестница — штурм. Но нужно пройти дальше. К немецким складам. Информация нужна.

Он посмотрел на меня.

— Ты пойдешь.

Не спросил. Сказал.

— Я...

— Ты пойдешь, — повторил комиссар. — Потому что никто лучше тебя не справится. А если откажешься — расстрел на месте. За дезертирство.

Он сказал это буднично, как о погоде. И я понял: он не шутит. В Сталинграде не шутят. Шутки кончились еще в августе.

— Пойду, — сказал я.

— Молодец, — комиссар хлопнул меня по плечу. — Может, и выживешь.

Он ушел, оставив меня с Кукушкой, Сашкой и невидимой в темноте Зиной.

— Добро пожаловать в отряд смертников, — сказал Кукушка. — Здесь тебя не убьют свои. По крайней мере, сразу.

Он засмеялся. Смех его был сухим, как перекати-поле.

Мы сидели впятером — я, Кукушка, Сашка, Зина и еще один боец, молчаливый таджик по имени Рахим, который почти не говорил по-русски, но стрелял из пулемета «ДП» так, что любой немецкий расчет завидовал.

Комиссар ушел, но его приказ висел в воздухе, как дамоклов меч.

— Шесть часов, — сказал Кукушка. — Через шесть часов выходим.

— Через шесть часов утро, — заметил я.

— Самое лучшее время для диверсии. Немцы спят после ночных дежурств. Или не спят — но хотя бы клюют носом.

Он достал трофейную карту, разложил на ящике. Осветил коптилкой.

— Здесь мы, — он ткнул пальцем в точку. — Завод «Красный Октябрь». Здесь — немцы. 71-я пехотная дивизия. Они засели в Доме специалистов и в школе № 18. А вот здесь...

Он обвел пальцем район в полукилометре от наших позиций.

— ...здесь их склад. Боеприпасы. Если удастся подорвать — они останутся без снарядов на двое суток. Чуйков обещал ордена.

— Ордена? — фыркнул Сашка. — Мне орден не нужен. Мне нужны патроны и теплые портянки.

— Ордена дают не тем, кому они нужны, — сказал Кукушка. — А тем, кто выживет.

Он поднял голову, посмотрел на меня.

— У нас правило, лейтенант. До последнего патрона. Потом — инструментом.

— Инструментом, — повторил я.

— Саперная лопатка, — кивнул Сашка. — Немцы ее бояться больше, чем ножа. Потому что лопатка — это не оружие. Это символ. Мы, русские, землю роем. И хороним. И убиваем.

Он достал свою лопатку — маленькую, с укороченным черенком, источенную до бритвенной остроты. Провел пальцем по лезвию — порезался, даже не поморщился.

— Инструмент, — повторил он. — Мы — инструмент войны. И война играет нами.

Он убрал лопатку, поднялся.

— Я спать. Через три часа разбудите.

— Как ты можешь спать перед выходом? — спросил я.

Сашка обернулся. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Лейтенант, я сплю, чтобы не думать. А вы не спите — чтобы думать. Но думать в Сталинграде опасно. Все доводы разума против жизни. Знаете, что говорит логика? «Ты умрешь». Так зачем слушать логику?

Он ушел, оставив нас троих — меня, Кукушку и Зинаиду.

Она сидела, обхватив колени, и смотрела в огонь коптилки. Язык пламени отражался в ее зрачках, делая их горящими, дьявольскими.

— Вы боитесь, лейтенант? — спросила она.

— Боюсь, — честно ответил я.

— А я нет, — сказала она. — Я перестала бояться после пятого убийства. Тогда я поняла — если я умру, то это будет быстрее, чем они. Немцы стреляют метко. Снайпер в голову — и всё. Даже не почувствуешь.