Alec Drake – Попаданец. Сталинград: Выжить там, где не выжил никто (страница 10)

— Сейчас я ниоткуда. Здесь все ниоткуда. Родина осталась там, за Волгой. А здесь — ад. И у ада нет прописки.

Он замолчал, закурил — не махорку, а настоящую папиросу, «Беломор», — и спросил вдруг:

— Ты кого-нибудь убил, лейтенант?

— Да, — ответил я. Слишком быстро. Слишком честно.

Сычёв усмехнулся.

— И не стыдно?

— А должно быть стыдно?

— Не знаю, — он выпустил дым в потолок. — Я убил семерых. Первого — под Брестом. Он был такой же, как я. Солдат. Молодой. Когда я его застрелил, он упал лицом в лужу и захлебнулся. Я смотрел, как пузыри идут. И думал: «Почему не я?»

— Почему?

— Потому что ему было суждено. А мне — нет.

Он докурил, затушил окурок о стену.

— Спи, лейтенант. Завтра будет тяжелый день. Они всегда тяжелые.

Меня разбудил Кукушка — резким, грубым толчком в плечо.

— Вставай. Там чего-то происходит.

Глаза его были открыты, зрачки расширены — состояние повышенной готовности, которое я уже научился распознавать. Сычёв тоже проснулся (а спал ли он вообще?) и стоял у входа, всматриваясь в темноту.

— Где? — спросил я, хватаясь за автомат.

— В цехе. Два человека пришли. С «языком». Немца притащили, — Кукушка говорил быстро, отрывисто. — Но что-то не так.

— Что именно?

— Глаза у них... не те. И одеты не по форме. Пойдем, сам увидишь.

Мы вылезли из подвала и двинулись к цеху. Ночь уже начала сдавать — горизонт за Волгой посветлел, стал молочным, неестественно-бледным. В этом свете руины казались декорациями к постапокалиптическому фильму. Только фильм был настоящим.

В цехе, у того самого места, где мы собирались на вылазку, уже собралась толпа. Человек пятнадцать-двадцать. В центре — двое, которых я не видел раньше, и их трофей.

Немец сидел на коленях, связанный за спиной, с кляпом во рту. Форма на нем была разодрана, лицо разбито, один глаз заплыл. Он был молод — лет двадцать, не больше, — но выглядел стариком: серая кожа, выпирающие скулы, трясущиеся губы.

— Откуда взяли? — спросил комиссар, рассматривая пленного.

— Из школы, — ответил один из захвативших. Высокий, худой, с длинными, не по уставу, волосами, свисающими на лоб. Форма на нем была красноармейская, но слишком чистая — ни пылинки, ни пятнышка. И сапоги — хромовые, офицерские. Не его, точно чужие. — Сидел с пулеметом в подвале. Оглушили, притащили.

— Один был?

— Один. Документы при нем.

Высокий протянул комиссару немецкий солдатский паспорт — «Ahnpass», маленькую серую книжечку.

Комиссар полистал, хмыкнул.

— Фридрих Мюллер, 1922 года рождения. Ефрейтор. 71-я пехотная. — Он поднял глаза на немца. — Воды ему.

Кто-то принес флягу, отдали пленному. Немец пил жадно, расплескивая, вода текла по подбородку, смешиваясь с кровью из разбитой губы.

— Зачем ты здесь? — спросил комиссар по-немецки. Чисто, почти без акцента.

Немец молчал. Только смотрел — на комиссара, на солдат, на оружие, на стены. И в его глазах я увидел то, что заставило меня содрогнуться.

Не страх. Даже не ужас.

Безнадежность.

Абсолютная, всепоглощающая уверенность в том, что он умрет. Прямо сейчас. Здесь.

Он знал это.

— Молчит, — сказал комиссар, отдавая паспорт. — Отведите его к Сухову. Пусть с ним поработают.

— К Сухову? — переспросил высокий. — Так он же...

— Я знаю, кто он. Выполняйте.

Двое солдат подхватили немца под руки и поволокли вглубь цеха. Пленник не сопротивлялся. Только на мгновение наши взгляды встретились — и я отвел глаза первым.

Потому что в его взгляде было что-то, что я не хотел видеть.

Правда.

Правда открылась через час.

Я сидел у входа в цех, когда прибежал запыхавшийся связной и что-то зашептал комиссару. Тот побледнел (насколько может побледнеть человек с лицом цвета старой кости), взял планшет и быстро ушел в сторону подвала, где держали пленного.

— Что случилось? — спросил я у Кукушки.

Тот только головой покачал.

— Не знаю. Но ничего хорошего. Здесь никогда не случается ничего хорошего.

Через десять минут комиссар вернулся. Вместе с ним шел человек, которого я видел впервые. Средних лет, в кожаном пальто — не военном, гражданском, на меху. Шапка-ушанка, сапоги, на поясе — наган. Лицо бледное, бескровное, с проваленными щеками. Старое лицо. И очень, очень усталое.

— Товарищ старший лейтенант, — комиссар обратился к нему. — Это капитан Сухов. Он будет...

— Я знаю, кто он, — перебил старший лейтенант. — Вопрос в другом. Почему вы разрешили привести сюда пленного? Вы понимаете, что это нарушение режима?

— Какого режима? — комиссар поднял брови. — Мы на войне.

— Мы на войне, — кивнул старший лейтенант. — Поэтому режим строже. Пленный должен быть допрошен в штабе дивизии, а не в подвале завода.

— До штаба дивизии пять километров. Немцы простреливают каждый метр.

— Не мои проблемы.

Разговор становился опасным. Я видел, как напряглись бойцы, как руки сами потянулись к оружию. Не потому, что они хотели стрелять. Просто напряжение достигло критической точки, и любой шорох мог спровоцировать взрыв.

— Товарищ старший лейтенант, — вмешался Сухов. Голос у него был тихий, вкрадчивый, как у заклинателя змей. — У нас есть информация, что среди ваших людей есть мародеры. Сегодня ночью с немецких трупов сняли...

— Какие трупы? — старший лейтенант подался вперед. — У нас не было боя. Мы хороним каждые...

— Вот именно, — перебил Сухов. — У вас не было боя. Но немецкие солдаты, трупы которых обнаружены в нейтральной полосе, были... как бы мягче сказать... обескровлены. И с них сняты сапоги, часы, обручальные кольца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.