Alec Drake – Попаданец. Сталинград: Выжить там, где не выжил никто (страница 6)

— Я не... — снова начал я.

— Ты теперь Берестов, — перебил майор. — У нас тут, брат, театр одного актера. Все роли играем. Документы кому надо — меняем, кому надо — даем новые. Ты живой — это главное. А как зовут — дело десятое.

Он достал из сейфа (откуда в прачечной сейф?!) пару бумаг и толкнул ко мне.

— Забирай. И помни: в 62-й армии звания — это бумажка. Пуля их не различает. Будешь слишком умничать — убьют свои же. Будешь трусить — убьют свои же. Будешь геройствовать — убьют немцы. Короче, умрешь в любом случае. Вопрос — когда.

Он усмехнулся — криво, невесело.

— Добро пожаловать в Сталинград, лейтенант. Ад канцелярский не принимает. Здесь только полевая почта и братская могила.

Я вышел из кабинета с документами в кармане.

Теперь я официально был Иваном Берестовым, лейтенантом Рабоче-крестьянской Красной армии, командиром стрелкового взвода 3-го батальона 1075-го стрелкового полка. Данные — мои. Рост, вес, цвет глаз — всё совпадало. Даже группа крови — и та была моей.

Случайность? Или кто-то там, наверху, решил надо мной пошутить?

— Привет, лейтенант, — сказал кто-то.

Я поднял голову. Передо мной стоял «местный». Он успел переодеться — вместо грязной гимнастерки на нем была чистая (относительно) телогрейка. В зубах — самокрутка.

— Тебя, вижу, оформили, — он выпустил дым в потолок. — Поздравляю. Ты теперь не просто труп. Ты труп с документами.

— Спасибо за... — я замялся. Я даже не знал, как его зовут.

— Кукушка, — сказал он. — Меня зовут Кукушка.

— Почему Кукушка?

— Потому что я кукую на том свете, — он усмехнулся. — Меня уже три раза хоронили. В сорок первом — под Ельней. Потом — под Харьковом. Потом — в августе, когда немцы в город вошли. А я живой. Как кукушка. Часики тикают, а я всё кукую.

Я посмотрел на него. В его глазах не было ничего — ни боли, ни веселья. Только усталость. Такая глубокая, что, казалось, она уходит в самый центр земли.

— Кукушка, — повторил я.

— Ага. А ты — Берестов. И не вздумай представляться по-другому. Здесь все друг друга знают по именам, но настоящие имена уже никому не нужны. Важны только позывные и номера могил. Ну, пошли, что ли, ужинать. Сегодня баланда с мясом. Говорят, лошадь разделали. Или собаку. Не важно.

Он пошел, и я пошел за ним, сжимая в кармане красноармейскую книжку на чужое имя.

Своей у меня никогда не было. Теперь, видимо, и не будет.

Я улыбнулся. Один раз — смешно. Второй — грустно. Третий — страшно.

Потому что майор был прав.

В 62-й армии звание ничего не решало. Пуля не смотрит на звездочки в петлицах. Смерть не читает удостоверений.

И завтра, когда я пойду в свой первый настоящий бой (второй, не считая того, утреннего, где я просто выжил), меня могут убить.

И никто не вспомнит, кем я был на самом деле.

Историком. Кандидатом наук. Человеком, который родился через семьдесят лет после этой войны.

Здесь я был просто мясом.

Свежим. Горячим. Очень напуганным.

Но — живым.

Пока что.

Ужин раздавали в бывшем душевом отделении. Голые бетонные стены, ржавые трубы под потолком, цементный пол, залитый чем-то маслянистым. Люди сидели прямо на полу, держа в руках алюминиевые миски.

Я получил свою порцию — жидкий суп с кусочками чего-то серого, похожего на мясо, и полсухаря. Съел за минуту, не чувствуя вкуса.

— Жить будешь, — сказал Кукушка, жуя свою порцию. — Еда есть. Вода есть. Боеприпасы подвозят. Еще не всё потеряно.

— Много здесь наших? — спросил я.

— Триста, может, четыреста. Точнее никто не знает. Люди приходят и уходят. Точнее — приходят и умирают.

Кукушка отставил миску и закурил новую самокрутку, скрученную из газеты.

— Ты вот что, лейтенант... Не бери в голову. Война — она как счетчик Гейгера. Щелкает рядом с каждым трупом. И с каждым днем щелкает громче. Когда-нибудь зашкалит. И ты перестанешь чувствовать. И запах не будешь замечать. И крики — тоже.

Он вздохнул.

— И вот тогда ты перестанешь бояться. И умрешь. Потому что бояться — это нормально. А не бояться — это уже не живой. Так что бойся, лейтенант. Бойся и делай свою работу.

— Какую работу? — спросил я. — Я не солдат. Я...

— Ты теперь солдат, — перебил Кукушка. — Забыл? Документы получил. Звездочки на петлицы пришьем завтра. И пойдешь в бой. Там, наверху, немцы. Там, внизу — Волга. А здесь — Берестов, лейтенант, который должен был умереть, но выжил.

Он встал, отряхнул колени.

— Спи, Берестов. Утром, может, бой будет.

— Откуда знаешь?

Кукушка посмотрел на меня. Улыбнулся уголком рта.

— Потому что в Сталинграде бой бывает каждое утро. И каждый вечер. И каждый час. Когда не стреляют — значит, перезаряжаются.

Он ушел, оставив меня одного в душевой, среди спящих тел, исхудавших лиц и тяжелого дыхания.

Я сидел на бетонном полу, прижимая к себе немецкий автомат, и смотрел на ржавые трубы под потолком.

Иван Берестов.

Лейтенант, который умер восемнадцатого сентября. Труп с документами.

Счетчик Гейгера души щелкал всё громче.

Тик-тик-тик.

Каждый щелчок — один мертвец. Одна минута. Один шанс.

— Я выживу, — прошептал я в бетонную пустоту. — Я выживу, чего бы это ни стоило.

В ответ — тишина. Только капала вода из прорванной трубы где-то в глубине здания, отсчитывая время.

Оказалось, лейтенант Иван Берестов существовал на самом деле.

Я проверил это потом, уже после войны, когда вернулся (если можно назвать «возвращением» то, что случилось со мной).

Он родился в 1915 году в Саратовской губернии. Призван в 1941-м. Пропал без вести 19 сентября 1942 года.

Не 18-го, как сказал майор. А 19-го.

В тот самый день, когда я появился на Мамаевом кургане среди груды трупов.

Я занял его место.

Я ношу его имя.

И каждый день, когда я просыпаюсь в своем времени, в своей постели, смотрю на свою жену и детей — я знаю, что это его жизнь.

Я украл ее у мертвеца.