Alec Drake – Попаданец. Сталинград: Выжить там, где не выжил никто (страница 5)

Я вытер лицо рукавом. Поднял MP-40. И пошел за «местным».

Потому что выбора не было.

Никогда не было.

— В тот день я убил впервые.

Убивал потом еще много раз.

Но тот первый, с голубыми глазами и без каски — он снился мне десять лет.

Каждую ночь.

А на одиннадцатый перестал.

Потому что я перестал помнить его лицо.

Я перестал помнить лица всех, кого убил.

Это называется «профессиональная деформация».

Или «адаптация».

Или «смерть души».

Выберите сами.

Глава 3. Кукушка

Мы шли на закате.

Это было неправильно — закат над Сталинградом. Солнце тонуло в дыму, багровое, неестественное, похожее на раскаленный диск циркулярной пилы. Небо над Волгой полыхало так, будто горел сам горизонт. Может, так оно и было — город горел уже второй месяц, и пожар стал здесь таким же естественным, как воздух или вода.

«Местный» вел меня какими-то невидимыми тропами — через проломы в стенах, по дворам-колодцам, через подвалы, где приходилось нагибаться чуть ли не в три погибели. Я молчал и просто переставлял ноги. Один шаг. Второй. Третий. Не думать. Не чувствовать. Просто идти.

Оружие я теперь нес правильно — не как музейный экспонат, а как продолжение собственных рук. MP-40 висел на ремне через плечо, ППШ я отдал «местному» — у того патроны кончились, а у меня был только один диск, почти пустой. Мы обменялись трофеями, не сговариваясь. Как будто делали это сотни раз.

Иногда вдалеке стреляли. Иногда — совсем рядом. Один раз пуля влепилась в стену в метре от моей головы, и я даже не вздрогнул. Только отметил: «Снайпер. Высоко. Метров триста. Стреляет с востока — значит, наш? Или немец, зашедший в тыл?»

Черт его знает.

Я перестал пытаться понять.

— Скоро придем, — сказал «местный», когда мы пересекли очередную улицу, сплошь заваленную битым кирпичом и выбитыми оконными рамами. — Там наши. Воентехники с «Баррикад».

— Воентехники? — переспросил я.

— Те, кто технику ремонтируют. Танки, тракторы... — он сплюнул. — Сейчас они людей ремонтируют. Штаб у них в бане. Банно-прачечный комбинат. Уцелел, гад. Смех, да? Моемся перед смертью.

Я не нашелся, что ответить.

Комбинат оказался огромным зданием — довоенная сталинская архитектура, высокие потолки, широкие окна-витрины, сейчас заложенные мешками с песком. Внутри пахло хлоркой, мазутом и — что было странно — свежим хлебом.

— Жратву пекут, — пояснил «местный», видя мой взгляд. — В банных сушилках. Из какой-то дряни, но хлеб. Настоящий. Командарм Чуйков лично разрешил — говорит, без хлеба воюют хуже.

Мы прошли через двойные двери, оббитые войлоком для звукоизоляции. Внутри было темно, горели только коптилки — банки с фитилями, опущенные в солярку. Воздух дрожал от голосов, дыма махорки и запаха немытых тел.

Здесь жили люди.

Они сидели на полу, на ящиках, на свернутых шинелях. Спали, ели, перевязывали раны, чистили оружие. Кто-то писал письма — короткие, карандашом, на обрывках газет. У многих были лица не старых еще, но абсолютно мертвых людей — серые, осунувшиеся, с пустыми глазами.

— Кто это? — спросил молодой лейтенант с бинтом на голове, поднимаясь нам навстречу.

— Свой, — бросил «местный». — Приблудный. Потерял своих.

— Потерял? — лейтенант окинул меня взглядом. Увидел трофейный MP-40, немецкие ботинки (я снял их с убитого унтера, свои кроссовки рассыпались после первого же перехода по щебню), мою физиономию в копоти и крови. — Из дезертиров?

«Местный» шагнул вперед и тихо сказал что-то лейтенанту на ухо. Тот нахмурился, потом удивленно поднял брови. Потом кивнул.

— Пойдем, — бросил мне.

Я переглянулся со «местным». Он пожал плечами — мол, иди, я свое дело сделал — и растворился в полумраке, пропал среди спящих тел и ящиков со снарядами.

Лейтенант привел меня в комнату, которая когда-то была кабинетом заведующего прачечной. Сейчас здесь стоял грубо сколоченный стол, на столе — карты, полевой телефон, несколько коптилок. За столом сидел майор. Лет сорока, с сединой на висках и совершенно безумным взглядом — таким, какой бывает у людей, которые слишком долго не спят и слишком много видят.

— Здравия желаю, — сказал я, сам не зная, зачем это говорю.

Майор поднял глаза. Посмотрел на меня. Долго. Спросил:

— Иван?

Я замер.

— Что? — не понял я.

— Иван Берестов? — майор прищурился. — Ты, что ли? Я ж тебя похоронил! Восемнадцатого сентября!

Он встал, обошел стол, приблизился ко мне почти вплотную. Потрогал мое плечо — так, будто проверял, не привидение ли я.

— Точно... волосы русые, глаза серые... Берестов, твою мать! Живой!

— Я не... — начал было я, но майор уже повернулся к лейтенанту:

— Звони в штаб! Скажи, Берестов нашелся! Тот самый, из третьего батальона! Приказано было найти!

— Товарищ майор, — лейтенант замялся. — Может, сначала разберемся? Вдруг это чужой?

— Какой чужой? — майор махнул рукой. — Лицо? Вот фотография!

Он открыл ящик стола, достал помятую черно-белую карточку. Протянул мне.

Я взял. Поднес к коптилке.

На меня смотрел человек.

Мертвый человек.

У него были такие же волосы, как у меня. Такие же брови. Тот же овал лица. Даже родинка над губой — и та совпадала. Разница была в глазах. У него — живые, с искрой. У меня — мертвые, как у всех здесь.

— Кто это? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Лейтенант Берестов, командир взвода, — сказал майор, садясь обратно. — Третья стрелковая. Пропал без вести при отходе с Мамаева. Мы думали — убит. Часть наших нашли, его — нет. И вот ты...

Он замолчал, потирая подбородок.

— Ты как выжил, Берестов? Где был?

Я молчал. Потому что не знал, что сказать. «Я не Берестов. Я вообще из другого века. Я историк. Я случайно убил двоих немцев сегодня и одну собаку. Я не умею воевать, я умею только читать архивы».

— Молчишь, — майор вздохнул. — Понятно. Контузия. Потеря памяти. Такое бывает. Хорошо, что живой. Оформляйся.

Он кивнул лейтенанту, и тот быстро, на обрывке бумаги, написал что-то. Протянул мне.

— Держи. Теперь ты снова при деле.

Я взял. Это был ордер на получение обмундирования, красноармейской книжки и.… офицерского удостоверения.

На имя лейтенанта Ивана Алексеевича Берестова.