Alec Drake – Попаданец. Сталинград: Выжить там, где не выжил никто (страница 4)

Он выдернул чеку из гранаты — РГД-33, старая, еще советская, с рифленой рубашкой. Размахнулся и кинул не в сторону немцев, а куда-то вверх, в стену. Граната ударилась о кирпич, отскочила рикошетом и упала прямо под ноги бегущим.

Взрыв.

Крик. Еще один взрыв — уже ответный, оттуда, из подвала. Пулемет ожил, застрочив куда-то в небо — стреляли вслепую, но трассеры метнулись в нашу сторону.

— Бежим! — заорал «местный», хватая меня за рукав. — За мной, живо!

Я побежал.

Как выглядит бег под пулями? В кино это красиво — герой скачет меж разрывов, пули свистят мимо, а он такой неуязвимый.

В жизни это грязь, сопли и вывихнутая лодыжка.

Я споткнулся на втором шаге, упал, ободрал ладони. «Местный» выругался длинным матом, подхватил меня под мышки и потащил, не давая возможности встать нормально, волоком, благо весил я немного — все-таки четыре дня без нормальной еды дают о себе знать, даже если ты их не помнишь.

Пулеметная очередь прошла в метре над головой. Я почувствовал, как горячий воздух опалил затылок. Или показалось? Какая разница.

Мы скатились в какой-то овраг — сухой, выложенный битым кирпичом, воняло тухлятиной и еще чем-то химическим. Здесь было тесно, темно, и пахло смертью особенно остро — видимо, тут тоже лежали трупы, просто я их не видел.

«Местный» тяжело дышал, сидя на корточках. Вытащил фляжку, глотнул, протянул мне.

Я отхлебнул. Вода. Теплая, с привкусом железа и бензина — фляга была трофейной.

— Спасибо, — сказал я.

— Погоди благодарить, — он утер рот рукавом. — Они найдут нас. У них собаки есть.

— Что ты предлагаешь?

Он посмотрел на меня. Усмехнулся. И сказал так, будто речь шла о походе в магазин за хлебом:

— Предлагаю выжить. Прямо сейчас, в ближайшие полчаса. А про остальное подумаем, если останется кому думать.

Он говорил это спокойно. Без надрыва. Без пафоса. И это было страшнее всего.

Потому что я вдруг понял — он не шутит. Он выживал так каждые полчаса. Уже три месяца. С августа.

С момента, как началось это пекло.

Мы просидели в овраге минут двадцать. Я слушал, как сверху ходят немцы — шаги, обрывки фраз, лай овчарки. Они искали. Но не спускались — видимо, овраг был заминирован или просто вызывал у них суеверный ужас.

— Местный» достал нож. Не финку — обычный «ЗиК», хозяйственный, с черной рукояткой. Начал точить его о камень, не глядя на процесс.

— Слушай, — сказал я. — Мне нужно знать. Где мы точно? Какое число? Какая часть?

Он не ответил. Только сплюнул.

— Что? — я повысил голос. — Что не так?

— Всё не так, — он резко обернулся. — Ты хоть понимаешь, куда попал, умник? Сталинград, сука. Сентябрь сорок второго. Мы на Мамаевом. Внизу — заводы. «Красный Октябрь», «Баррикады». За Волгой — наши. Но Волгу нужно еще переплыть, а по ней немцы лупят из всего, что есть. Мы отрезаны. Армия Чуйкова — а точнее то, что от нее осталось — держится на соплях. Импровизированные группы, очаги обороны. Ни фронта, ни тыла. Война внутри зданий. Пядь за пядью.

Он ткнул ножом в мою сторону.

— А ты... ты неправильный. Ты не воюешь, как все. Ты думаешь. Это здесь опасно. Думать начнешь — застрелиться захочется. Лучше тупым будь. Как я. У меня задача: убивать немцев. Всё. Остальное — не моё.

Я хотел спросить еще что-то — про снабжение, про связь, про приказы. Но не спросил. Потому что услышал то, что заставило меня забыть обо всём.

Сверху, совсем рядом, немецкий голос произнес:

— Hier! Hier ist er! (Здесь! Он здесь!)

И следом — лай. Собака была метрах в пяти.

«Местный» не двинулся с места. Он замер, сжимая в руке нож. Лицо его стало каменным, только глаза бегали — быстро, лихорадочно, оценивая пространство, расстояния, углы атаки.

— Бесполезно, — прошептал он. — Если собака взяла след — не уйдем. Остается одно.

Он кивнул наверх.

— Взять с собой кого-нибудь.

Я не понял сначала, о чем он. А потом понял — и кровь отхлынула от лица.

— Ты хочешь...

— Заткнись, — он улыбнулся — страшно, оскаленно. — Ты уже одного убил. Чем второй отличается? Они не люди, понял? Они — волки. А волков не убивают — волков уничтожают. Иначе они съедят тебя.

Собака лаяла всё ближе. Я слышал, как она скребет когтями по камням, спускаясь в овраг. Как немецкий солдат кричит что-то, подбадривая ее.

Я поднял MP-40. Снял с предохранителя. Передернул затвор.

«Местный» взглянул на меня. Кивнул.

— Хороший парень, — сказал он. — Может, и выживешь. Только... когда поймешь, что ты натворил — не вешайся сразу. Дай себе время. День. Два. Потом решишь.

— О чем ты? — спросил я.

Но он уже не ответил. Исчез, растворился в темноте оврага, оставив меня одного с оружием в руках и с лязгающей челюстью.

Собака выскочила из-за поворота. Огромная, серо-коричневая овчарка, с красным языком, свесившимся набок. Оскаленная пасть, глаза желтые, бешеные.

Я нажал на спуск.

Короткая очередь. Три патрона. Два ушли в землю, третий попал собаке в грудь. Она взвизгнула — тонко, по-щенячьи — и рухнула, забилась в агонии.

Следом за ней, не успев ничего понять, вылетел немец. Молодой. Без каски. Волосы светлые, глаза голубые. В руках — винтовка с примкнутым штыком.

Я не стал ждать, пока он прицелится.

Просто нажал спуск и держал, пока магазин не щелкнул вхолостую.

Немец упал, как подкошенный. Мертвый еще до того, как коснулся земли.

Тишина.

А потом — крики. Много криков. Остальные немцы поняли, что произошло, и начали отходить. Без собаки и без командира они не рискнули лезть в овраг.

Я стоял, опустив MP-40. Из дула шел сизый дымок. Мои пальцы, сжимающие цевье, побелели.

Что-то горячее текло по лицу. Я подумал — кровь. Потрогал — нет, слезы.

Я плакал. Стоял над трупом немецкого солдата, которого убил, и плакал.

Не от жалости. От ужаса. Оттого, что это было слишком легко. Нажать на спуск — и нет человека. Просто. Быстро. Бесповоротно.

— Хорош, — голос «местного» вернулся так же внезапно, как исчез. Он стоял сзади, глядя на мою работу. — Мясо есть мясо. Пошли. У нас еще есть шанс прорваться к своим. До темноты.

Он повернулся и пошел.

Я посмотрел на убитого немца. На собаку. На второго немца, того, которого я убил первым, лежащего в развалинах. У него были такие же глаза, как у меня. Такая же пустота.

Сталинград. Сентябрь 1942-го.

Добро пожаловать в ад.

Здесь не спасают знания. Не работают дипломы. Не существует завтра.

Здесь выживают только те, кто перестал быть человеком.