Alec Drake – Попаданец. Сталинград: Выжить там, где не выжил никто (страница 3)
Молодой немец заорал — не от боли, от ужаса. Он просто не был готов к тому, что кто-то откроет огонь с пяти метров. Он начал стрелять из карабина куда-то в сторону, даже не целясь.
Пуля пролетела в сантиметре от моего уха. Я почувствовал ветерок. И вдруг стало очень, очень спокойно.
Знаете это чувство, когда паника зашкаливает настолько, что перегорает предохранитель? Вот это было оно. Где-то там, глубоко в мозгу, щелкнуло — и всё. Нет страха. Нет сомнений. Только чистая механика: цель, ствол, спуск.
Я сделал шаг вперед, выходя из-за укрытия. Вторую очередь я дал прицельно — короткую, по 3-4 патрона, как учили в инструкциях, которых я никогда не читал.
Пули вошли в грудь унтер-офицеру. Он дернулся, как марионетка, которой дернули за нитки, и осел на землю, роняя MP-40. Глаза его стали стеклянными мгновенно — так бывает, когда пуля попадает в сердце или крупный сосуд.
Я перевел ствол на молодого.
Он стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на меня. В его глазах было такое непонимание — «почему? за что? мы же только пришли, мы же не хотели, нас заставили». Рот открыт. Карабин болтается на плече — он даже не пытался снова стрелять.
Я нажал на спуск.
Диск щелкнул — пусто. 71 патрон кончился быстрее, чем я моргнул.
Молодой немец рухнул на колени. Нет, не от пули — я промазал, все ушло в стену, просто у него подкосились ноги. Он закрыл лицо руками, как ребенок, которого бьют ремнем.
Третий немец, тот, с разбитой бровью, побежал. Бросил карабин, развернулся и ломанулся вниз по склону, перепрыгивая через камни, как горный козел. Я даже не пытался его догнать — и что я сделаю, с пустым автоматом?
Я стоял посреди разрушенной комнаты (бывшей, наверное, столовой или актовым залом — слишком высокие потолки), сжимая в руках горячий, пахнущий напалмом ППШ, и смотрел на двух мертвецов и одного живого немца, который тихо скулил, сидя на корточках у стены.
Скулил. Как щенок.
И вдруг меня вырвало.
Меня никогда не рвало от вида крови. Я спокойно смотрел вскрытия, ассистировал на патологоанатомическом практикуме в университете (спецкурс по судебной медицине для историков, смешное дело). Я пересмотрел сотни документальных кадров — и «Кровавую баню в Бендерах», и «Секретные материалы НКВД».
Но то была чужая смерть. Отстраненная. Спрятанная за стеклом монитора или в пожелтевших страницах архивов.
А это... это был человек, которого я убил.
Он лежал на спине, раскинув руки. На гимнастерке расплывалось темное пятно — маленькое, с пятак, но кровь оттуда уже натекла на землю, смешиваясь с грязью. Его глаза были открыты, но они уже не смотрели — так смотрят стеклянные шарики в глазницах куклы.
Нашивка на рукаве: 100-я егерская дивизия. Я знал это. Знал, что они участвовали в штурме. Что их командир получил Дубовые листья к Рыцарскому кресту. Знал всё — даты, номера частей, пути наступления.
Я не знал, что унтер-офицера этого подразделения звали, например, Фрицем. И что у него дома, в Баварии или Саксонии, остались трое детей. И что он писал им письма, которые никогда не дойдут.
— Блин... — прошептал я.
И меня вырвало снова.
— Молодец, — раздался голос откуда-то сзади.
Я дернулся, хватаясь за пустой автомат, но это был тот самый тип, который позвал меня бежать от танка. Он стоял в проломе стены, прислонившись плечом к косяку. Винтовка его смотрела в пол. На лице — странное выражение: не уважение, не насмешка. Узнавание.
— Троих завалил, — сказал он, кивая на трупы. — Неплохо для первого раза.
— Я.… — голос сел. — Я никого не заваливал. Я промазал.
— Двоих промазал, а третьего взял чисто. Смотри.
Он подошел к унтер-офицеру и носком сапога перевернул тело. Две дырки в груди. Одна — чуть выше соска, вторая — у самого ключичного сочленения. Пули прошли навылет, я видел рваные края на спине, там, где гимнастерка пропиталась кровью.
— Сердце и легкое, — констатировал незнакомец. — Моментальная. Он ничего не почувствовал. Ему повезло.
Повезло. Ему. Повезло.
Я посмотрел на этого человека. Лет тридцать пять-сорок, лицо, обветренное до черноты, под глазами мешки, как у наркомана. Гимнастерка на нем была чужая, перешитая, без ремня, зато на поясе — трофейная кобура. Свой он, что ли? Или один из тех, кого называют «заблудившимися» — красноармеец, отрезанный от своих, воюющий сам по себе.
— Кто ты? — спросил я.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сплюнул сквозь зубы — черную, вязкую слюну.
— Местный. А ты — не местный. Уж извини, браток, но я чую. Ты не из наших, не из пополнения. И не из штрафников. Ты...
Он замолчал, переводя взгляд с моих ботинок (десантные, не наши, тридцатилетней давности модель) на часы (Samsung Galaxy Watch, твою мать, на руке — когда я успел их надеть?) и обратно.
— ...ты вообще не из этого времени, — закончил он спокойно.
Тишина повисла такая густая, что можно было резать ножом. Где-то далеко стреляли — но уже не здесь. Не сейчас.
Я должен был спросить: «Что ты несешь?», «Ты с ума сошел?», «Какое время?».
Но я не спросил.
Потому что он был прав.
Между нами, историками, есть такая шутка: «Если ты попал в прошлое, первое, что ты сделаешь — умрешь от дизентерии». Или от пули. Или от того, что сожрешь что-то не то, к чему у современного человека нет иммунитета.
Оказывается, тело появлялось здесь само. Мое. С моими прививками, моими зубами, моим шрамом на коленке. Часы работали — но показывали какую-то ерунду, время остановилось на 23:47. Сети нет, естественно.
Одежда: джинсы, футболка, легкая ветровка — идиотский набор для сентября 1942-го. Но меня в ней нашли. Или не нашли — я лежал среди мертвецов. Кто-то, видимо, снял с убитого красноармейца шинель и накрыл меня. Спасая от холода? Или, просто забирая вещи, а шинель бросили?
Я не знал.
Я вообще ничего не знал.
Кроме одного: соседний подвал занят немцами.
Я понял это, когда в просвете между разрушенными стенами увидел тень — большую, размытую. Человек в каске. С винтовкой. Он выглянул на секунду и спрятался обратно.
Наблюдатель.
— Уходим, — сказал я.
«Местный» кивнул, не споря. Подхватил MP-40 убитого унтера, выдернул магазин, проверил патроны. Потом кинул мне.
— Держи. ППШ — он хорош, но тяжелый, и диск менять долго. Этот быстрее. Сильно не пали — патронов мало.
Я поймал «шмайссер» (хрен с ним, с названием, пусть будет шмайссер). Руки всё еще тряслись, но хватка была мертвой. Я не знал, откуда взялась эта уверенность, но сейчас, с оружием в руках, я чувствовал себя... почти в порядке.
Почти человеком.
Почти.
Мы пошли вниз по склону, петляя между воронками и обломками. «Местный» двигался как-то по-особенному — не пригибался, но и не выпрямлялся, держался на полусогнутых, постоянно менял направление, пересекая открытые пространства не по прямой, а зигзагами.
За ним было легко идти. Страшно, но легко — он будто знал, куда ступать, чтобы не провалиться в подвал, не наступить на растяжку, не оказаться на линии огня.
— Как тебя зовут? — спросил я, когда мы замерли за грудой битого кирпича.
— А тебе какая разница? — он даже не обернулся. — Мы тут все одноразовые. Сегодня живой — завтра мясо.
— Мне нужн...
— Заткнись, — перебил он резко. И показал пальцем вниз.
Я выглянул.
Там, внизу, между двумя полуразрушенными зданиями, был подвал. Точнее, то, что от него осталось — бетонный цоколь с узкими бойницами, пробитыми в стенах. Из одной торчал ствол пулемета MG-34.
Немецкий опорный пункт. И мы шли прямо на него.
Сзади послышался шум — чьи-то шаги, лязг металла. Я обернулся и увидел, как из развалин, которые мы только что прошли, высыпают фигуры в серо-зеленом. Человек семь. Бегут, пригибаясь. Один кричит что-то по-немецки, я не разобрал слов, но тон был командный.
— Окружили, — сказал «местный» спокойно, как говорил бы «похолодало». — Молодцы, быстро среагировали.