Alec Drake – Попаданец. Сталинград: Выжить там, где не выжил никто (страница 2)

Широкая. Свинцовая. Волга.

Это была Волга. Я узнавал ее изгибы, хотя никогда не видел своими глазами. Каждый историк знает волжскую дугу у Сталинграда так же хорошо, как собственную ладонь.

— Где я? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Человек с винтовкой хрипло рассмеялся и сплюнул сквозь щербатые зубы.

— Где? На Мамаевом кургане, мать твою. В аду. Добро пожаловать, браток. Теперь ты — труп, который еще не понял, что умер.

Он оскалился и вдруг уставился куда-то за мою спину.

— Ну всё, — сказал он уже другим голосом. — Приехали.

Я обернулся.

Прямо на нас, переваливаясь через гребень кургана, выползал немецкий танк. T-IV. Короткоствольный. С крестами на бортах.

И ствол его смотрел точно в нашу сторону.

Мир сузился до одной точки: черного кружка на конце ствола.

— Бежим! — заорал человек, и это был последний разумный совет, который я от него услышал.

Он рванул влево, в овраг, петляя, как заяц, припадая на одну ногу. Я попытался встать, но ноги подкосились — я лежал слишком долго, мышцы затекли, а может, я просто не мог заставить себя двигаться. Ученый, мать твою. Кандидат наук. Смотрел «Сталинград» Бондарчука в 3D, собирал модели танков, спорил на форумах о прорыве 6-й армии.

А теперь настоящий танк смотрел на меня настоящим стволом.

И там, внутри, сидел настоящий немец, которого я изучал двадцать лет. Не абстрактный «противник». Живой человек в грязном комбинезоне, стиснувший руками рычаги.

Он мог убить меня одним движением пальца.

Пуля в спину от гопников — это было смешно и обидно. А это... это было исторически достоверно.

Танк дернулся. Лязгнули траки.

Я вскочил — спасибо адреналину, который выжег все остальные чувства, включая страх. И побежал.

Не вниз по склону — там открытое пространство, там его пулеметы скосили бы меня через секунду. Вверх. В развалины. Туда, где еще сохранились какие-то стены.

За спиной застрочил пулемет. Пули зацокали по камням, поднимая фонтанчики пыли и битого кирпича. Одна просвистела у самого уха — я услышал ее, как комара, и это было самое страшное, потому что комар не может пробить череп насквозь.

Я упал за какой-то железобетонный блок. Перекатился. Сжался в комок.

«Проснись», — сказал я себе. — «Пожалуйста, просто проснись».

Дрожь била так, что зубы выбивали чечетку. По лицу текла не то кровь, не то слезы — я не разбирал.

А где-то совсем рядом, за стеной, слышались голоса. Немецкая речь. Резкая, лающая, с командными нотками. И тяжелые шаги.

Я замер.

Пальцы нащупали автомат. Тот самый ППШ, который валялся рядом с мертвецом.

Я не умел стрелять из ППШ. Я знал его устройство, ТТХ, историю производства — да всё, что угодно. Но никогда не держал боевой в руках. Только макет.

Тем не менее, пальцы сами передернули затвор. Патрон вошел в ствол.

Мертвец научил. Или память тела, которое сейчас было моим — не знаю, не важно.

Голоса приближались.

Я сидел в бетонной коробке, заваленной битым кирпичом, сжимая холодное, пахнущее машинным маслом оружие.

Вокруг был ад, которого не могло существовать.

И я должен был в нем выжить.

В тот момент я еще не знал, что выжить в Сталинграде — это самая легкая часть задачи. Хуже было сохранить рассудок, когда узнаешь, что следующий день не наступит никогда. А наступают только новые бои, новые трупы и новое, более совершенное безумие.

Но это я понял позже.

А пока я просто нажал на спуск.

Глава 2. Счётчик Гейгера души

Я нажал на спуск.

Ничего не произошло.

Палец дернулся снова — и снова пустота. ППШ молчал, как рыба, выброшенная на берег. Я трясущимися руками повернул автомат, разглядывая в полутьме бетонной коробки.

Предохранитель. Конечно, предохранитель. Дурак, какой же я дурак. У ППШ он был спереди, на спусковой скобе — флажок, который нужно опустить вниз.

Я щелкнул им, даже не глядя. Просто знал. Тело помнило то, чего не знала голова.

За стеной голоса стихли. Немцы замерли. Может быть, услышали щелчок. Может быть, почуяли — у них там тоже были не новички. Вояки, которые прошли Польшу и Францию, которые высасывали из пальца информацию о противнике по одному лишнему шороху.

Я сидел, прижавшись спиной к холодному бетону, и пытался унять дрожь. Адреналин — великая вещь, но у него есть побочный эффект: когда прилив проходит, ты понимаешь, что твои руки — два куска студня, а сердце пытается выпрыгнуть не то через горло, не то через задний проход.

Они были там. За стеной. Метрах в десяти.

И у них была не винтовка — у них былMG-34, я слышал его характерный треск, когда танк ушел вниз по склону. Пулемет, который косил всё, что движется.

А у меня — ППШ. 71 патрон в диске. И ни одного выстрела в жизни.

Хорошо. Отлично. Просто замечательно.

Я вдруг понял, что улыбаюсь. Улыбка была кривой, нервной, не имеющей ничего общего с весельем. Просто психика давала сбой, как дешевый китайский смартфон, и выдавала случайные команды.

«Ты сейчас умрешь», — сказал мне внутренний голос голосом моей бывшей девушки. Очень спокойно. Почти равнодушно. — «И умрешь по-идиотски. Не как герой. Как историк, который забрел не в ту декорацию».

— Заткнись, — прошептал я.

И выглянул из-за угла.

Я увидел их сразу троих.

Они шли цепочкой вдоль разрушенной стены, пригибаясь, держа оружие наготове. Передний — унтер-офицер с нашивками на рукаве — нес MP-40. Пистолет-пулемет, который все почему-то называют «шмайссером», хотя настоящий Шмайссер был совсем другим. За ним двое с карабинами.

Форма — пятнистая, «пальмовый» камуфляж. Осенний. Уже не летний, но еще не зимний.

Лица — уставшие, обветренные, без той надменной уверенности, которую показывают в пропагандистских роликах. Они были просто уставшими мужиками. Один — с пробитой бровью и запекшейся кровью на щеке. Второй — молодой совсем, мальчишка, с пушком над губой.

Третий — тот самый, с MP-40 — резко остановился. Повернул голову в мою сторону.

Наши взгляды встретились.

Он не закричал. Не подал команды. Просто начал поднимать ствол, синхронно падая на колено — профессионально, без лишних движений.

Я выставил ППШ из-за угла и нажал на спуск.

Автомат ожил.

Это был не треск киношной стрельбы. Не «та-та-та-та», которое слышишь в шутерах. ППШ стрелял громко. Очень громко. И быстро — 900 выстрелов в минуту. Звук был плотным, злым, как если бы кто-то рвал материю размером с небо.

Диск ушел вверх, автомат задрался — я не ожидал отдачи. Пули ушли в молоко, в стену над головами немцев, выбивая облачка кирпичной крошки.

Унтер-офицер упал — не от пули, я промазал, просто инстинктивно пригнулся. Его MP-40 выстрелил в потолок, короткой очередью срикошетив где-то в щебне.