Alec Drake – Попаданец. Снайпер 1941: Я уже сделал этот выстрел (страница 4)

И это было страшнее любого выстрела.

Глава 4. Он даже не пригнулся

Дзот оказался ближе, чем казалось.

Сто метров по нейтральной полосе — это сто метров под пулями. ГГ бежал перебежками: десять шагов — падение, двадцать — перекат, снова рывок. Винтовка била прикладом по лопаткам, в лёгких горело. Миномёты работали где-то справа — свои или чужие, он уже не различал.

Солдат с флягой не двигался.

Сидел на крыше дзота, болтал ногами, пил. Иногда смотрел в сторону ГГ — и тогда улыбался шире. Как будто смотрел не бойца, бегущего под обстрелом, а ребёнка, который учится ходить.

Он знает, что я не умру.

Он знает, что я дойду.

ГГ влетел в амбразуру дзота, перекатился через бетонный порог, вжался в стену. Плечо саднило — зацепило ветку? Осколок? Он не помнил. Провёл рукой — сухо. Крови нет.

— А ты быстрее, чем в прошлый раз, — сказал голос сверху.

ГГ дёрнулся, вскинул винтовку. Приклад упёрся в плечо, палец — на спуск. Оптика поймала фигуру на крыше — солнечный свет бил прямо в лицо, но силуэт был чётким.

Солдат смотрел вниз, сквозь щель между бетонными блоками. Фляга висела на поясе. Улыбка — спокойная, немного грустная.

— Опусти, — сказал он по-русски. Чисто. Почти без акцента. — Тебя убьют не из того ствола, что держишь.

ГГ не опустил.

— Ты кто?

— Я? — Солдат наклонил голову. Сказал что-то по-немецки — короткое, неразборчивое. Потом снова по-русски: — Тот, кто уже был здесь раньше тебя.

— Ты мёртв.

— Да, — легко согласился солдат. — Уже давно. Но это не мешает мне пить воду, правда?

Он отстегнул флягу, сделал глоток. Протянул вниз — ГГ не взял.

— Не доверяешь? — спросил солдат. — Правильно. Я бы тоже не доверял. Но вода настоящая. Всё здесь настоящее.

Он спрятал флягу, скрестил руки на груди. Теперь его лицо было в тени — и ГГ вдруг увидел, какой он молодой. Восемнадцать. Девятнадцать. С мальчишескими скулами и глазами, которые слишком много видели для такого возраста.

— Ты слышишь меня? — спросил солдат.

— Слышу.

— И понимаешь?

— Нет.

Солдат кивнул, будто только этого и ждал.

— Хорошо. Понимание придёт потом. Сейчас — слушай. Ты не первый раз в этой петле. И не второй. Я считал. С тобой — пятнадцатый заход.

ГГ опустил винтовку. Не потому, что поверил. Потому что ноги подкосились. Он прислонился спиной к бетону, сполз на корточки.

— Пятнадцать?

— Если считать те, где ты стрелял. А были ещё, где ты не стрелял. Где бежал. Где прятался. Где пытался предупредить своих. Я не все помню. Но много.

— А ты... ты каждый раз здесь?

— Каждый раз, — подтвердил солдат. — На этом дзоте. С этой флягой. И каждый раз ты приходишь сюда. Иногда на втором круге. Иногда на четвёртом. Один раз — на восьмом, ты тогда был ранен и полз три часа.

ГГ посмотрел на свою руку — ни царапины.

— Я не помню.

— Не должен, — сказал солдат. — Петля стирает. Оставляет только самые важные куски. Те, которые меняют выбор.

— Какой выбор?

Солдат не ответил. Посмотрел за спину ГГ, туда, где остались немецкие траншеи. Потом налево — где стояла наша «сорокапятка».

— Тот офицер, — сказал он тихо. — Это не просто офицер. Это камертон. Если он жив — война идёт по одному сценарию. Если мёртв — по-другому. Ты уже пробовал оба.

— И оба плохие.

— Плохие, — согласился солдат. — Но один плохой быстрее. А другой — дольше. И больнее.

Он спрыгнул с крыши внутрь дзота. Приземлился легко, без звука — будто весил не больше пуха. Встал напротив ГГ. Теперь они были в двух шагах друг от друга.

ГГ впервые увидел его глаза.

Серые. Прозрачные. Немного светятся изнутри — не биологически, а как-то иначе. Как будто внутри горела маленькая свеча.

— Ты мёртв, — повторил ГГ, уже не спрашивая.

— Давно, — кивнул солдат. — Убит в первом заходе. Тем самым выстрелом, который ты всё никак не можешь исправить.

— Я не стрелял в тебя.

— Стрелял, — возразил солдат. — В первом заходе. Когда офицер упал, я побежал к нему. Ты выстрелил снова. Уже в меня. Не знаю зачем. Может, испугался, что я подниму тревогу. Может, просто рука дёрнулась. Но я упал рядом с ним. Успел увидеть, как ты целишься в следующего.

Он помолчал.

— С тех пор я здесь. Смотрю. Жду. Помогаю.

— Помогаешь?

— Тебе, — сказал солдат. — Ты нас всех убил в том заходе. Своими и чужих. А теперь пытаешься исправить. Я не простил. Но я хочу, чтобы это кончилось.

ГГ сглотнул. Горло пересохло — хуже, чем в воронке под пулями.

— Как?

— Перестань стрелять, — сказал солдат просто. — Совсем. Не в офицера. Не в меня. Не в кого-либо. Проживи один круг без выстрела. И посмотри, что будет.

— Без выстрела? Я снайпер.

— Был, — поправил солдат. — А теперь ты — человек, который помнит смерти, которых ещё не случилось. Это больше, чем прицел.

ГГ оперся о стену, поднялся на ноги. Винтовка висела на плече — тяжёлая, знакомая, почти родная. Он провёл пальцами по стволу.

— Без выстрела меня убьют свои, — сказал он. — За дезертирство.

— Убьют, — согласился солдат. — Но не сразу. А после того раза — проснёшься снова. И вынешь палец со спуска чуть раньше. Пока не перестанешь целиться вообще.

— Звучит как бред.

— Война и есть бред, — улыбнулся солдат. — Особенно одна и та же. Особенно пятнадцать раз подряд.

За стеной дзота грохнул разрыв — близко, земля дрогнула. ГГ пригнулся, прикрыл голову руками. Солдат остался стоять — мина прошла сквозь него, как сквозь дым.

— Видишь? — спросил он, когда осела пыль. — Мне уже не страшно. Тебе ещё страшно. И это хорошо. Значит, ты живой.

Он подошёл к выходу из дзота, глянул в сторону немецких траншей.

— Офицер сейчас пойдёт проверять посты. Будет идти медленно, открыто. Не пригнётся. У тебя будет ещё один шанс. И ещё. И ещё. Пока не кончатся патроны или время. А потом всё начнётся заново.