Alec Drake – Попаданец. Снайпер 1941: Я уже сделал этот выстрел (страница 1)

Alec Drake

Попаданец. Снайпер 1941: Я уже сделал этот выстрел

Глава 1. Палец на спуске

Палец уже лежал на спуске.

Это неправильно — так рано. Снайпер кладёт палец на спуск за секунду до выстрела, не раньше. Иначе устаёт рука, начинается микродрожь, сбивается дыхание. Его учили: «Палец вдоль скобы. Только когда цель в перекрестье — тогда ложись. И плавно. Как будто гладишь женщину, а не убиваешь».

Но сейчас палец лежал. И лежал уже две минуты.

Потому что он уже делал этот выстрел.

В прицеле — лицо. Чёткое, спокойное. Немецкий офицер даже не пригибался. Шёл вдоль бруствера, что-то говорил через плечо связному. Сапоги хрустели по гравию — этого звука ГГ не слышал, но знал, что он есть. Знал, как знают запах дома, в который вернулся после долгой дороги.

Дистанция — триста пятьдесят.

Ветер — слева направо, слабый, почти не сбивает.

Влажность — средняя.

Поправка — ноль целых две десятых.

Идеальный выстрел.

Он уже делал его. Только это было не «сейчас». Это было «тогда». В той версии утра, которая уже случилась и рассыпалась, как гильза на бетон.

Тогда пуля вошла чуть ниже левого глаза. Офицер упал назад — не заваливаясь в сторону, а именно назад, как мешок с обрубленными верёвками. Связной закричал. Через три минуты началась суета. Через семь — кто-то побежал в штаб. Через пятнадцать — пошла в атаку рота, которой не успели передать приказ об отходе.

Он это видел.

Видел, как ломается линия обороны.

Как свои падают под пулемётами, которых не должно было быть на этом фланге.

Как один точный выстрел запускает цепь смертей, которую уже не остановить.

А потом всё началось заново.

Он открыл глаза в той же позе. В той же воронке. С тем же прицелом. Даже гильза — та же, что он выбросил из окопа, — лежала в трёх сантиметрах от локтя.

Первая мысль: «Показалось».

Вторая: «Я только что это прожил».

Третья, когда офицер вышел на ту же тропу, и ветер подул слева направо, и дистанция оказалась триста пятьдесят: «Нет. Не показалось».

Палец дрогнул.

— Не стреляй, — прошептал он сам себе. Губы пересохли, слова вышли хриплыми. — Не стреляй, мать твою. Ты знаешь, чем кончится.

Знает.

Но если не выстрелить сейчас — через час здесь будут лежать свои. Он видел и это. Ту версию, где офицер выжил, довёл роту до траншеи, и траншею вырезали почти полностью. Свои — с трёхцветными повязками, с русской речью, с глазами, которые успевают удивиться перед тем, как их засыпает землёй от разрыва.

Он видел оба конца.

Оба — плохие.

Разница только в том, кто именно умрёт и сколько раз это повторится.

Прицел не дрожал.

Дрожал только выбор.

Офицер остановился. Достал карту. Повернулся боком — идеальный профиль, чёткая проекция. Связной замер рядом, ждал.

ГГ выдохнул. Медленно. Как учили. Как учили очень давно, в другой жизни, где не было петель и переигранных утр.

— Ладно, — сказал он тихо. — Сейчас посмотрим, кто ты есть на самом деле.

Палец начал плавное движение назад.

Глава 2. Лицо, которое уже мертво

Выстрел не прозвучал.

Палец замер на полпути. Грудь сдавило — не от позы, от понимания: если нажму сейчас — всё повторится. Не буквально, нет. Петля не копирует события один в один. Она их перекраивает. Меняет детали. Оставляет главное — смерть.

И он убрал палец.

Положил вдоль скобы. Сжал цевье сильнее, будто винтовка могла выстрелить сама. Офицер в прицеле поправил ремень на планшете, сказал что-то связному. Тот кивнул и побежал в сторону блиндажа.

— Живи, — прошептал ГГ. — Пока живи.

Он не знал, правильно ли поступил. Знания о первой петле не давали ответа — они давали только вес. Каждая секунда теперь давила: а вдруг сейчас происходит то, чего ты не видел? А вдруг ты пропускаешь момент, после которого умрут все?

Офицер ушёл за поворот траншеи. Исчез из прицела.

ГГ перевёл дыхание. Пот заливал левый глаз — платок, засунутый под шлем, промок насквозь. Он вытер лицо тыльной стороной ладони и снова припал к оптике.

Нужно осмотреться. Понять, что изменилось.

Он повёл стволом влево, прочёсывая передний край. Нейтральная полоса — пустая, воронки, редкие кусты. Дальше — немецкие траншеи. В бинокль с утра видел движение, сейчас — тихо.

Слишком тихо.

— Куда все подевались? — прошептал он.

Ответа не было. Только ветер свистел в гильзе, что лежала рядом. Та самая гильза. Он поднял её. Латунь холодная, не стреляная. Откуда она здесь, если выстрела не было?

Он сунул гильзу в карман. Потом разберётся.

А потом он снова посмотрел в прицел и увидел лицо.

То же самое.

Не офицера — другого.

Молодой немецкий солдат сидел на бруствере, свесив ноги в траншею. Каска сбита на затылок. В руках — фляга. Пьёт воду. Не прячется. Не воюет. Просто пьёт, щурясь на солнце.

И ГГ узнал это лицо.

Потому что в первой петле, после того как офицер упал, этот солдат подбежал к нему. Пытался зажать рану. Кричал. Звал санитара. А потом через двадцать минут лежал рядом с офицером — такой же мёртвый, с такой же дырой ниже глаза.

Только тогда его убил не ГГ.

Его убила собственная артиллерия, когда начала накрывать передний край после прорыва.

— Ты уже мёртв, — сказал ГГ вслух. — Ты просто пока не знаешь.

Солдат допил воду, вытер губы рукавом. Улыбнулся чему-то своему. Потом спрыгнул с бруствера и ушёл вглубь обороны.

ГГ проводил его прицелом. Палец снова заныл — он бессознательно начал нажимать, хотя цели уже не было.

— Чёрт.

Он оторвался от оптики. Лёг на спину в воронке. Небо было серое, низкое — даже не поймёшь, день сейчас или уже вечер. Время в петле текло странно. Иногда слишком быстро. Иногда застывало, как патока.

«Первая петля: выстрел → смерть офицера → паника → атака → гибель своих. Всё за час».