Alec Drake – Попаданец. Штрафбат: Меня списали ещё до боя (страница 6)

Небо затянуло низкой облачностью — хоть бы просвет, хоть бы луч солнца. Нет. Свинцовое месиво, давящее на землю.

Я сидел в своём окопе, прижимая к груди винтовку с пятью патронами, и смотрел вперёд — на деревню, на немецкие траншеи, которые угадывались в двухстах метрах за вспаханным полем.

Колонна штрафников рассыпалась в цепь — кто где успел отрыться. Справа от меня — Кашин, слева — незнакомый парень из первой роты, из уголовников. Парню было лет восемнадцать, не больше. На руке наколка — якорь. «Моряк», наверное, сбежавший с флота в уголовку.

Он смотрел на немецкие траншеи так, будто они должны были исчезнуть по щелчку пальцев.

— Страшно? — спросил я у парня.

Он повернулся ко мне. Глаза — синие, широкие.

— Нет, — сказал он. — А должно?

— Должно, — ответил я. — Тот, кому не страшно, — уже мёртвый. Просто ещё не знает об этом.

Он хотел что-то сказать, но не успел.

Потому что в этот момент заухали миномёты — уже с нашей стороны. Свои.

— Пошли, — сказал я сам себе. — Началось.

Команды «вперёд» не было. Никто не свистел, не кричал «ура». Просто Погодин встал из своего окопа, махнул рукой — и все, как один, полезли через бруствер.

Мы пошли в атаку.

Без артподготовки. Без боеприпасов. Без единого шанса.

Я шёл вторым в цепи, согнувшись в три погибели, прижимая к груди бесполезную винтовку.

«Мои знания, — подумал я, глядя, как пули взбивают землю в трёх метрах слева. — Мои чёртовы знания о том, как закончится война, не стоят здесь ровно ничего».

Потому что для того, чтобы использовать будущее, нужно сначала выжить в настоящем.

А в настоящем было поле.

Пули.

Крики.

И смерть, которая выбирала первых.

Первым упал парень с якорем.

Пуля попала ему в голову — я видел, как его мосластое тело переломилось в поясе и рухнуло лицом в грязь. Наколка «моряк» — на руке, которая ещё секунду назад сжимала винтовку.

Я перешагнул через него и побежал дальше.

Сердце колотилось где-то в горле. Лёгкие горели. Ноги скользили по мокрой траве.

Но я бежал. Потому что остановиться — значит умереть. Упасть — умереть. Повернуть назад — гарантированная пуля от заградотряда.

Только вперёд.

Вперёд, на пулемёты, на верную смерть.

«Господи, — подумал я, — за что? За что мне это второй раз?»

Но ответа не было.

Было только поле, пули и крики умирающих людей.

И где-то далеко, за горизонтом, равнодушное свинцовое небо.

Глава 4. Железный крот

Атаку отбили.

Это мягко сказано. Нас просто смешали с грязью.

Я не помнил, как добежал до немецких траншей. Помнил только вспаханное поле, которое никак не кончалось, пули, которые свистели над головой, и крики — свои, чужие, вообще ничьи — просто крики боли и ужаса, которые висели в воздухе, как туман.

А потом — провал.

Очнулся я в воронке от авиабомбы. Лежал на спине, смотрел в серое небо и слушал, как звенит в ушах. Тело было чужим, тяжёлым, как мешок с песком.

— Живой? — спросил кто-то надо мной.

Я повернул голову. Рядом, привалившись к стенке воронки, сидел Васильев. Гимнастёрка разодрана, левая рука висит плетью, но глаза живые — с той бешеной, звериной живучестью, которая бывает только у тех, кто уже побывал на том свете и вернулся.

— Живой, — прохрипел я. — А бой?

— Кончился. — Васильев сплюнул кровью. — Немцы отошли. Мы тоже. Ничья. Только трупов навалом.

— Сколько наших?

— Не считал. — Он помолчал. — Из второй роты — человек десять. Из первой — пятнадцать. Из третьей... — Он махнул здоровой рукой. — Из третьей — почти всех. Коваль живой. Ещё пара человек.

Я сел. Голова кружилась, но я удержался.

— А Погодин?

— Жив, зараза. — Васильев усмехнулся. — Таких, как он, не убивают. Они как тараканы. Переживут всех.

Я посмотрел на свои руки. Пальцы целы. Винтовка валялась рядом, в грязи. Я поднял её, проверил затвор — внутри блестел патрон. Пятый. Я так и не выстрелил ни разу.

— Ты чего не стрелял? — спросил Васильев, будто прочитав мои мысли.

— Не в кого было.

— Ага. — Он прищурился. — Или боялся?

— Не боялся, — ответил я спокойно. — Ждал.

— Чего?

— Момента, когда выстрел будет иметь значение.

Васильев хмыкнул. Покачал головой.

— Ты странный, лейтенант. У нас таких быстро... — Он не договорил. — Ладно, вставай. Пойдём. В батальоне перекличка. Трупов считают.

Мы выбрались из воронки.

Поле, по которому мы шли час назад, теперь было усеяно телами. Своими. Нашими. Штрафников. Лежали кто лицом вниз, кто на боку — как спали, так и остались. Сапёры уже ходили между ними, собирали оружие, оттаскивали раненых в сторону.

Кто-то стонал. Кто-то молился. Кто-то молчал — навсегда.

Я шёл и считал трупы про себя. Пятнадцать. Двадцать. Тридцать.

«Это только один бой, — подумал я. — Один, мать его, бой. А их будет много. Если выживу».

Но сейчас, глядя на это поле, я не был уверен, что хочу выживать.

В батальон мы вернулись к вечеру.

Комбат Кравченко построил остатки батальона на плацу — человек двести, не больше. Стояли молча, не шевелясь. Те, кто ещё утром были полны злобы или страха, теперь выглядели одинаково — опустошённо и спокойно, как люди, которые уже всё поняли про эту жизнь.

— Потери, — сказал Погодин, глядя в планшет. — Убито — шестьдесят три человека. Ранено — сорок один. Пропало без вести — двенадцать.