Alec Drake – Попаданец. Штрафбат: Меня списали ещё до боя (страница 5)

Шаг. Ещё шаг. Ещё.

В какой-то момент слева от меня кто-то вскрикнул — коротко, обрывисто. Я повернул голову — и ничего не увидел. Только услышал, как что-то тяжёлое рухнуло в воду. И сразу — тишина.

— Не останавливаться! — рявкнул Погодин где-то впереди. — Идём! Идём!

Мы пошли быстрее. Цепь натянулась. Кто-то сзади дёрнул меня за ремень — я шагнул вперёд, чуть не упал, ухватился за Васильева.

— Кто упал? — спросил я шёпотом у Кашина.

— Не знаю, — ответил он. Голос дрожал. — Вроде из третьей роты. Полицай какой-то.

— Полицай не полицай. Человек.

Кашин промолчал.

А я подумал: «Первая потеря. Ни одного выстрела. Даже до линии фронта не дошли. А уже минус один».

Мы выбрались на твёрдую землю через двадцать минут. Мокрые, грязные, злые. Погодин пересчитал — не хватало одного. Того самого, из третьей роты.

— Запомните, — сказал он, поправляя автомат. — В штрафбате смерть не ждёт первого боя. Она приходит, когда захочет. Ваша задача — не дать ей прийти слишком рано.

Никто не ответил.

Мы пошли дальше.

Артобстрел начался, когда до Новой Деревни оставалось километра четыре.

Я его услышал раньше, чем увидел — сначала низкий гул, похожий на отдалённый гром. Потом — свист. Тот самый, высокий, нарастающий, от которого в горле пересыхает, а сердце уходит в пятки.

— Ложись! — заорал Погодин.

Я упал лицом в грязь, вдавился в землю, как червяк, вжимая голову в плечи и разводя локти в стороны — инстинктивно, по-старинке, как учили ещё в учебке. Рот открыл, чтобы не лопнули барабанные перепонки.

Удар.

Земля подо мной вздыбилась, подбросила в воздух, швырнула обратно. В ушах зазвенело — звон был таким сильным, что я на секунду ослеп. Потом пришла вторая волна — горячая, вонючая, с запахом толуола и жжёной земли.

И — тишина.

Только звон.

Я поднял голову. Вокруг — туман, пыль, дым. Где-то справа горело дерево — сосна, расщеплённая осколком надвое. Где-то слева кто-то кричал. Не военным криком — по-бабьи, навзрыд.

— ...а-а-а-а! Ноги! Ноги! У меня нет ног!

Я встал. Ноги дрожали, но держали. Винтовка — рядом, в грязи. Я поднял её, проверил затвор — работает.

— Встать всем! — заорал Погодин. Голос у него сел, сорвался на визг. — Встать, мать вашу! Это не обстрел — это так, пристрелка. Сейчас начнётся настоящее. Бегом! Бегом!

Мы побежали.

Я бежал, перепрыгивая через воронки, через поваленные деревья, через то, что ещё минуту назад было человеком.

Кого-то разорвало в клочья — я узнал гимнастёрку. Зелёную, с пятнами. Такая была у Рыжего.

«Рыжий, — подумал я. — Тот самый, из бани. Кто выжил сегодня — не значит живой».

Я бежал дальше.

Сзади орал Кашин — он отстал, споткнулся о корень, упал. Я развернулся, подхватил его за ворот, рванул вверх.

— Беги, твою мать! Беги!

Он побежал. Лицо белое, глаза круглые, как у новорождённого.

— Спасибо, — выдохнул он.

— Потом скажешь.

Мы догнали колонну.

К Новой Деревне вышли в пять сорок — на двадцать минут раньше срока.

Погодин доложил комбату по полевому телефону — свернутому в кольцо проводу, который тащил за собой связист. Говорил тихо, отойдя в сторону. Я не слышал его слов, но видел, как он кивал и хмурился.

Потом вернулся.

— Боеприпасов не будет, — сказал он.

Тишина.

— Комбат сказал: «Воюйте, чем богаты». Подначка, короче. Проверяют нас. Кто струсит — того в расход. Кто выживет — того, может, переведут в нормальную часть.

— А может, и нет, — добавил кто-то из уголовников. Ехидно так, с присвистом.

Погодин не ответил. Он посмотрел на нас — всех — и я увидел в его глазах то, чего не видел раньше.

Усталость? Да. Но ещё что-то.

Стыд.

Ему было стыдно, что он ведёт нас на убой.

— Ладно, — сказал он. — Окапываемся. До рассвета — час. Окопы рыть на полный профиль. Я сказал — на полный! Чтобы голова над бруствером не торчала. Иначе — снайпер снимет.

Мы взялись за лопаты.

Я копал — сапёрной лопаткой, короткой, тупой, как назло. Земля поддавалась плохо — глина, перемешанная с корнями. Лопата звякала о камни, руки гудели, спина болела.

Рядом копал Васильев. Молча, методично, как автомат.

— Ты зачем Кашина вытащил? — спросил он, не глядя на меня.

— А что надо было?

— Надо было бежать дальше. Он бы и сам встал. Или нет. Какая разница? Меньше на одного свидетеля.

Я замер.

— Ты о чём?

— О том, — Васильев поднял голову. Глаза у него были пустые. Абсолютно. — Здесь не спасают. Здесь бегут. Быстрее всех и дальше всех. Потому что тот, кого ты спасёшь сегодня, заберёт твой паёк завтра. А в следующем бою побежит быстрее тебя — и ты останешься прикрывать его отход. Ты это понимаешь, лейтенант?

— Понимаю.

— И всё равно вытащил?

— И всё равно.

Васильев покачал головой.

— Дурак, — сказал он. Но без злобы. — Жить будешь недолго.

— И ты тоже, — ответил я.

Он хмыкнул и вернулся к копанию.

Рассвет наступил серый, мутный.