Alec Drake – Попаданец. Штрафбат: Меня списали ещё до боя (страница 4)

— Тогда — статейка по совокупности. И десять лет лагерей «за симуляцию». Ты же понимаешь, лейтенант? — Он потёр виски. — Отсюда нет выхода. Вообще нет. Только в землю. Или в пепел.

Я выклюнул воду.

«Он не знает, — подумал я. — Он не знает, что я здесь уже был. И что теперь я знаю, как выбраться».

Но я промолчал.

Перед отбоем ко мне подошёл человек из третьей роты.

Я сразу его заметил — он выделялся даже среди штрафников. Держался прямо, плечи развёрнуты, взгляд спокойный, не бегающий. Гимнастёрка немецкая, но перешитая ладно — наши петлицы, наши пуговицы. На руке — старые командирские часы «Победа».

— Лейтенант Синицын? — спросил он.

Я кивнул.

— Бывший старший лейтенант Ковалёв, — представился он. — Третья рота. Можно просто — Коваль.

— За что сюда? — спросил я, хотя уже догадался.

Коваль усмехнулся.

— Был в плену. Бежал. Дошёл до своих. Они мне поверили. Особый отдел — нет. — Он развёл руками. — Два месяца проверок, допросов, обещаний. Итог — штрафбат.

— Многие из третьей роты — такие?

— Многие. Кто-то реально служил полицаем. Кто-то просто попал в окружение и не смог выйти. Кто-то, как я, — сбежал из лагеря и теперь доказывает, что он не предатель. — Коваль посмотрел мне в глаза. — Ты умный, я слышал. Предупреждаю: не нашёптывай особистам. И не пытайся строить из себя героя. Здесь героев не любят. Здесь любят равнодушных. Они живут дольше.

— Спасибо за совет, — сказал я.

— Не за что. — Коваль повернулся, чтобы уйти. — Но если хочешь жить — держись подальше от полицаев. И от уголовников. И от офицеров. Держись... один. Или с теми, кому веришь. А верить здесь нельзя никому.

Он ушёл в темноту.

А я остался стоять у барака, глядя на бурое небо, в котором не было ни звезды.

«Правила игры, — повторил я про себя. — Не спорь с конвоем. Первый патрон — себе. Кто выжил сегодня — не значит живой. И никому не верь».

В голове щёлкнуло.

«Это всё ерунда, — подумал я. — Настоящее правило только одно. И я его знаю. Штрафбат — не место искупления. Это машина для перемалывания людей. И единственный способ выжить — сломать эту машину. Изнутри».

Где-то за лесом снова заухала немецкая миномётка.

«Кто выжил сегодня — не значит живой», — стучало в висках.

Я вошёл в барак.

Завтра — первый бой. И я должен был быть к нему готов.

Готов так, как никто из них.

Глава 3. Испытание «котлом

Подъём был в три ночи.

Не по тревоге — просто старшина прошёл по баракам, пиная каждого, кто не вскочил с первого удара. Без криков, без свистков. У нас в батальоне экономили нервы — и свои, и чужие.

— Выходи строиться, — бросил Погодин, сунув голову в проём. — Обувку проверь. Портянки сухие. Кто промочит ноги — сам виноват. Идём далеко.

— Куда? — спросил кто-то из углов.

— На задание. Комбат сказал — все. Даже сисадмины.

Никто не засмеялся. Шуток про «сисадминов» в сорок третьем ещё не придумали.

Я натянул сапоги — старые, кирзовые, с подбитыми гвоздями подмётками. Портянки были сухими — я намотал их с вечера, как учили в училище: сначала обёртка, потом основной слой, складка на подъёме. Мелочь, но в походе такие мелочи отделяют живого от мёртвого.

Винтовку я проверил ещё вчера. Затвор ходил туго — сказывалась старая смазка, густая, как дёготь. Патроны — пять штук — лежали в кармане гимнастёрки. Я переложил их в вещмешок, к самой стенке. Так они не гремели и не оттягивали карман.

Винтовка без патронов — дубина. А дубиной много не навоюешь.

Мы вышли на плац.

Ночь была холодная, ветреная. Небо затянуло низкими рваными облаками, луны не было — хоть глаз выколи. Идеальные условия для марш-броска. Идеальные условия для засады.

Комбат Кравченко стоял на крыльце штабного блиндажа, заложив руки за спину. Курил. Ждал, пока построятся.

Построились быстро. Хотя строем это назвать было трудно — так, сборище людей в разных гимнастёрках, с разным оружием (у кого винтовка, у кого — пустой подсумок и надежда на удачу), с разными лицами.

Но глаза у всех были одинаковые.

Темнота. Непроглядная. И в этой темноте — ни искры.

— Слушай приказ, — сказал Кравченко, не повышая голоса, но так, что слышали все. — Батальону совершить марш-бросок в район северо-западнее Новой Деревни. Выйти на исходные позиции к шести ноль-ноль. Задача — обеспечить проход ударной группы 147-й дивизии через линию обороны противника.

Он помолчал.

— Вы — первый эшелон. Идёте без артподготовки. Без поддержки авиации. С одним боекомплектом на двоих. Вопросы?

Вопросов не было. Вопросы здесь задавать было бессмысленно — за них могли пристрелить.

— Боеприпасы получите на месте, — добавил Кравченко. Он посмотрел на нас — всех сразу — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. Или на усталость. — Всё. Выступаете через пять минут. Старшина Погодин — замыкающим.

Он повернулся и ушёл в блиндаж.

На плацу повисла тишина. Где-то фыркнула лошадь. Где-то звякнул котелок.

— Чё встали? — рявкнул Погодин. — Пошли, псы смертные. До Новой Деревни пятнадцать километров. По лесу. По болотам. И чтобы к шести — как штык. А то расстреляю сам.

Он говорил это беззлобно, но все поняли: шутки кончились.

Мы двинулись.

Первые три километра шли молча.

Лес стоял тёмный, густой — сосны, ели, подлесок из орешника и какой-то колючей дряни, которая цеплялась за гимнастёрки и норовила выколоть глаз. Тропы не было — шли по азимуту, как учили. Погодин вёл колонну, а в середине шагали те, у кого было хоть какое-то оружие.

Я шёл во второй шеренге. Передо мной — капитан Васильев, за мной — лейтенант Кашин, тот самый, что возмущался на завтраке. Кашин всё время оглядывался и дышал тяжело, будто бежал марафон, хотя мы двигались едва ли быстрее пешехода.

— Не оглядывайся, — сказал я ему шёпотом. — Оглядывающийся спотыкается. Споткнувшийся падает. Упавший — отстаёт. Отставшего — в расход.

Кашин хотел огрызнуться, но промолчал. Только сжал губы и зашагал ровнее.

Через час мы вышли к болоту.

Погодин поднял руку — стоп.

— Внимание, — сказал он. — Сейчас идём по гати. Шаг в сторону — утонешь. Утонувшего доставать не будут. Поняли?

— Поняли, — ответили несколько голосов.

Гать была старая, гнилая — брёвна, уложенные прямо в трясину, прогибались под ногами, вода выступала сверху, холодная, вонючая. Я ступил на первое бревно — оно качнулось. Сердце ёкнуло, но я удержал равновесие.

— Держитесь друг за друга, — приказал Погодин. — Руками. За ремни, за воротники. Упавшего — подхватывать. Падающего — толкать вперёд. Назад не ходим.

Мы сцепились в живую цепь. Я ухватился за ремень Васильева, сзади кто-то — за мой. Так, гуськом, держа друг друга, как слепцы, мы двинулись через болото.

Тьма была кромешная. Я не видел ни своего сапога, ни бревна под ним — только чувствовал, как нога проваливается в мокрую труху, как хлюпает вода, как скрипит и стонет прогнившее дерево.