Alec Drake – Попаданец. Штрафбат: Меня списали ещё до боя (страница 3)

— Предатели, — выплюнул Кашин.

— Нет, лейтенант. — Старшина подошёл совсем близко. Теперь его голос слышали только мы, вторая рота. — Это точно такие же, как ты. Кто-то попал в окружение и пошёл служить немцу, чтобы не сдохнуть с голоду. Кто-то сдался в плен, а потом бежал, но особисты решили, что мало бегать — надо искупить. Кто-то был полицаем по принуждению, а кто-то — по дурости. Все они — наши. До первого боя. До первой атаки. А потом — они либо герои, либо трупы. И никого не волнует, кем они были до этого. Ты понял, лейтенант?

Кашин побледнел.

— Вы поняли? — повторил старшина громче, для всех.

— Так точно, — ответил я за Кашина. И добавил то, что никто не сказал бы вслух, но что я знал точно: — В штрафбате нет бывших. Есть только живые и мёртвые.

Старшина посмотрел на меня. Долго. Пристально.

— Умная сволочь, — сказал он беззлобно. — Ладно, жри. Пока дают.

Баланду разливали в общем котле.

Честно говоря, это слово было слишком благородным для того, что нам дали. Серо-коричневая жижа, в которой плавали ошмётки то ли капусты, то ли прошлогоднего картофеля. Пахло псиной и мылом.

— Бери быстрее, — шепнул мне кто-то сзади. — И отходи.

Я взял котелок, шагнул в сторону. В этот момент плечо мне толкнули — сильно, намеренно. Баланда выплеснулась, обожгла руку. Я едва удержал котелок.

— Осторожнее, братан, — раздалось надо ухом. — Руки-то трясутся с голодухи. Или от страха?

Передо мной стоял щуплый уголовник с лисьей мордой. Глаза маленькие, бегающие, рот — в кривой ухмылке. На рукаве робы — наколка: паук в паутине. «Вор в законе»? Или просто дурак, насмотревшийся блатных фильмов? В сорок третьем фильмов-то почти не было.

— Отойди, — сказал я тихо.

— А то что? Ударишь котелком? — Лиса осклабилась. — Ты посмотри на себя. Худой, заморённый. Тебя ветром сдует. А я — шесть ходок, братан. Я любого урою. И не поморщусь.

Я молчал. Смотрел на него. Вспоминал.

Лисица. Так его звали. Настоящее имя — Коровин Анатолий. Был он карманником до войны. В штрафбат попал за то, что украл вещмешок у раненого командира в госпитале. Долго не протянул — на втором же бою побежал назад, и свой же пулемётчик его скосил. Из заградотряда.

Но сейчас он был жив. И сейчас он пытался утвердиться.

— Сказал — отойди, — повторил я.

— Или? — Лиса подошёл вплотную. Я почувствовал его дыхание — кислое, с махорочной горечью.

Я сделал один шаг назад. Освобождая пространство для рук.

В этот момент рядом вырос Топор.

— Лиса, брысь, — рявкнул он так, что у меня заложило уши. — Не тронь его. Он на сегодня мой.

Лиса мгновенно сдулся. Отпрянул, заулыбался, закивал — и растворился в толпе.

Топор повернулся ко мне.

— Ты мне должен, лейтенант, — сказал он.

— За что?

— За то, что я тебя от мусора спас.

— От Лисы?

— От Лисы, от блатных, от полицаев — от всех. Ты теперь под моей крышей. А крыша, брат, в штрафбате дороже хлеба.

Я кивнул.

— И чего ты хочешь?

Топор осклабился. В его улыбке было что-то звериное, но не злое. Скорее — деловое.

— Я хочу, чтобы ты выжил в первом бою. Всего-то.

— Зачем тебе это?

— А затем, — он наклонился к моему уху, — что ты умный. А умных в расход пускать раньше времени — дурацкая затея. Сначала пусть поработают.

Он хлопнул меня по плечу своей медвежьей лапой — так, что у меня подкосились ноги — и ушёл к своей первой роте.

Я остался стоять с полупустым котелком баланды.

«Правила игры, — подумал я. — Вот они».

Вечером того же дня я узнал три главных закона штрафбата.

Первый закон мне объяснил Погодин.

Мы сидели на бревне у штабного блиндажа, курили махру (он угостил, я не отказывался). За лесом, километрах в полутора, работала немецкая миномётка — ухала глухо, размеренно, как сердце исполина.

— Закон первый, — сказал Погодин, затягиваясь и стряхивая пепел в грязь. — Не спорь с конвоем. Понял? Даже если конвой — сопляк зелёный. Даже если он неправ. Даже если он тебя оскорбляет. Промолчи. Отвернись. Потому что конвоиру за твой побег или за твоё неповиновение — трибунал. А значит, он выстрелит первым. И справку напишет так, что ты будто бы гранату РГД рвал зубами. Никто не разбирается. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Не спорить с конвоем. Даже если он не прав.

Погодин кивнул.

— А если он стрелять начнёт?

— Значит, умер. Акт составили. Следующий.

— Умный, — Погодин снова посмотрел на меня тем же взглядом. — Слишком умный для здешних мест.

Второй закон мне объяснил капитан Васильев, мой сосед по нарам.

Мы лежали в темноте, и он говорил шёпотом, чтобы не слышали другие.

— Закон второй, лейтенант. Первый патрон — себе. — Он помолчал. — Ты думаешь, это про трусость? Нет. Это про милосердие. Когда ты пойдёшь в атаку — а ты пойдёшь, потому что иначе заградотряд положит из «максима», — ты увидишь, как людей рвёт осколками. Как у кого-то нет ног, а он ползёт и кричит. Как у кого-то вываливаются кишки, и он пытается их запихнуть обратно. И ты поймёшь, что твой последний патрон — это не страх. Это единственный способ не сдохнуть как собака в воронке, захлёбываясь собственной кровью.

Я молчал.

— У меня в танке было три патрона для нагана, — продолжал Васильев. — На троих. Механик-водитель сказал: «Товарищ капитан, когда танк загорится — вы нас». Он был комсомольцем, представляешь? Комсомолец просил своего командира пристрелить его, чтобы не сгореть заживо. А трибунал сказал, что я трус. Потому что не сгорел вместе с ними. — Он закашлялся, глухо, в кулак. — Так что запомни: здесь не стыдно бояться. Стыдно не иметь пули для себя на тот случай, когда всё кончено.

Я перевернулся на другой бок.

«Патрон для себя», — подумал я.

В моей трёхлинейке их было пять.

Третий закон я узнал от Рыжего — артиллериста из третьей роты. Случайно. Мылись мы в бане — вернее, в сарае с бочкой горячей воды, которую топили раз в неделю по субботам. Рыжий был весь в веснушках, кожа белая, необстрелянная, но руки — в мозолях, и на левом плече — клеймо, такое же, как у меня в другой жизни.

— Закон третий, — сказал Рыжий, намыливая голову какой-то розовой жижей, похожей на хозяйственное мыло. — Кто выжил сегодня — не значит живой. Ты вышел из боя? Молодец. Завтра у тебя новый бой. И послезавтра. И после. Штрафников не отпускают. Штрафников «расходуют». Как патроны. Пока не кончатся, либо пока комдиву не надоест писать бумаги на списание.

— А если ранение? — спросил я.

— Если лёгкое — отправят обратно. Если тяжёлое — в медсанбат, а потом... — Рыжий понизил голос. — Слышал про «Малахит»? Это спецгоспиталь для штрафников. Там лечат тех, кто не сдох в бою. Чтобы снова отправить в бой. Такая карусель.

Я помылился молча.

— А что, если тяжело ранило? Так, что инвалидом? — спросил я.

Рыжий посмотрел на меня с невыразимой тоской.