Alec Drake – Попаданец. Штрафбат: Меня списали ещё до боя (страница 8)

— Вставай, лейтенант. — Он был бледный, осунувшийся, но глаза горели всё так же — колюче, цепко. — Комбат тебя требует.

— Зачем?

— Не знаю. — Погодин пожал плечами. — Может, награду дать. Может, расстрелять. У нас тут быстро. — Он усмехнулся. — Иди. Ждать не любят.

Я встал, натянул гимнастёрку, поправил ремень. Винтовку оставил в бараке — не понадобится. Если расстреливать, то без винтовки. Своими.

Вышел на улицу. Утро было свежее, росистое. Солнце только поднималось над лесом, золотило верхушки сосен. Пахло травой, сыростью и — чуть-чуть — гарью. Памятью о вчерашнем дне.

Штабной блиндаж находился в конце траншеи. Я прошёл мимо часового — тот даже не взглянул на меня. Привык, что штрафники ходят туда-сюда.

Перед дверью я остановился.

— Разрешите, товарищ подполковник?

— Входи, Синицын, — донёсся изнутри голос Кравченко.

Я вошёл.

Комбат сидел за своим столом — один. Телефоны молчали. Лампа не горела — было светло от маленького оконца под потолком, затянутого марлей.

— Садись, — сказал он, кивнув на табурет.

Я сел.

— Ты вчера хорошо воевал, — сказал Кравченко. — Я видел. Ты не паниковал. Не бежал. Не оглядывался. И Кашина вытащил. Зачем?

— Человек, — ответил я коротко.

— Человек, — повторил Кравченко. — Здесь нет людей, лейтенант. Здесь есть расходный материал. Ты это знаешь. Я это знаю. Но ты продолжаешь вести себя как живой человек. Зачем?

Я подумал.

— Потому что если я перестану быть человеком, — сказал я медленно, — то, чем я буду отличаться от них? — Я кивнул в сторону, где вчера были немецкие траншеи.

Кравченко долго смотрел на меня. Потом достал из стола пачку папирос, прикурил. Выдохнул дым в потолок.

— Ты либо очень умный, Синицын, — сказал он, — либо очень глупый. Я пока не понял.

— Я сам пока не понял, товарищ подполковник.

Он усмехнулся.

— Ладно. Иди. Сегодня — отдых. Завтра — новый бой. — Он сделал паузу. — И запомни: то, что я вчера сказал Кроту про искупление — это правда. Но только половина правды. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Вторая половина — что иногда штрафников прощают. Если они действительно что-то сделали. Не геройство — а то, что нужно государству. То, что нельзя не простить. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я.

— Вот и иди.

Я встал, повернулся к выходу.

— Синицын.

— Слушаю.

— Не подведи.

Я кивнул и вышел.

На улице щурилось солнце, пели птицы, и где-то далеко работала немецкая артиллерия.

Жизнь продолжалась.

Смерть — тоже.

Глава 5. Предбоевая

День отдыха пролетел как один миг.

Мы спали, ели баланду, чистили оружие — те, у кого оно было. Кто-то писал письма, которые никогда не отправятся. Кто-то молился шёпотом, отвернувшись к стене. Кто-то просто сидел и смотрел в одну точку, перебирая в голове всю свою жизнь — от начала до конца, потому что конец, казалось, был уже близко.

Я не спал. Не ел. Не молился.

Я думал.

Ворочал в голове карты, которые видел когда-то в другой жизни. Схемы боёв, которые ещё не случились. Приказы, которые ещё не были написаны. Я пытался вспомнить всё — каждую деталь, каждую дату, каждое название.

Новая Деревня. Северо-западнее. Линия обороны противника.

Я закрывал глаза и видел перед собой крупномасштабную карту. Доты. Дзоты. Минные поля. Рвы с водой. Колючая проволока в три ряда. И — пулемётные гнёзда. Двадцать семь штук на два километра фронта.

Двадцать семь.

А в батальоне осталось чуть больше двухсот человек.

«Нас просто расходуют, — понял я ещё тогда, на марше. — Мы не нужны как боевая единица. Нам нужна другая функция».

Функция зонда.

Мы — щуп, который прощупывает оборону. Мы должны выявить огневые точки. Засечь пулемёты. Обозначить миномётные позиции. А потом — когда от нас останется кровавое месиво — в бой пойдёт нормальная пехота. Со снарядами. С танками. С поддержкой авиации.

Их посадят на броню, и они покатят по нашим трупам, как по асфальту.

Я знал это. Знал наверняка.

И не мог ничего сделать.

Вечером Погодин объявил построение.

Мы вышли на плац — усталые, злые, опустошённые. Те, кто вернулся с того боя, уже не походили на людей. Они походили на тени — серые, молчаливые, с пустыми глазами.

— Задача на завтра, — сказал Погодин, глядя в планшет. — Зачистка деревни Малая Каменка. В трёх километрах от Новой Деревни.

Он поднял голову.

— Деревня укреплена. Два дота по флангам, пулемётные гнёзда в каждом втором доме. Миномётная батарея за околицей. Немцы сидят плотно — до роты пехоты, усиленной пулемётами.

— А у нас? — спросил кто-то из новичков.

— У нас — вы. — Погодин сложил планшет. — Ни танков, ни артиллерии, ни авиации. Только вы и ваши винтовки. И три гранаты на отделение.

Тишина.

— Это приказ? — спросил Васильев. Голос его звучал ровно, но я заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимающих винтовку.

— А ты думал, нас на курорт отправили? — огрызнулся Погодин. — Здесь штрафбат, капитан. Здесь все приказы — последние. Приказ не обсуждается. Приказ выполняется.

Васильев промолчал.

А я в этот момент смотрел на карту. Не на ту, что держал Погодин, а на свою — внутреннюю, выжженную в памяти другой жизнью.

Малая Каменка.

Я закрыл глаза.

Вспышка. И я увидел.

Деревня стоит на возвышенности. С трёх сторон — болота. С четвёртой — поле, простреливаемое насквозь. Единственный путь к деревне — через дамбу, которую немцы заминировали ещё месяц назад.