Alec Drake – Попаданец. Разведгруппа 1941: Среди нас предатель (страница 2)

Помнил, как они умирали.

Но не помнил, кто нажал на спусковой крючок той, первой, невидимой очереди.

Потому что в прошлый раз он умер слишком рано.

А сейчас кто-то дал ему второй шанс.

Или второй приговор.

Глава 1. Переподготовка

Он открыл глаза.

Потолок был дощатым, низким, с длинной трещиной, похожей на карту незнакомой реки. В трещине копилась копоть — здесь курили много, не открывая форточек. Пахло махоркой, прелым портяночным сукном, дешёвым хозяйственным мылом и ещё чем-то неуловимо тоскливым — тем специфическим духом казармы, которую покинули все, кроме смертников.

Каптёрка.

Он узнал это место по запаху раньше, чем по обстановке.

Двадцать четвертый барак. Запасной пункт формирования разведывательных групп. Здесь обкатывали тех, кому предстояло уйти за линию фронта и, скорее всего, не вернуться. Сюда свозили штрафников, уголовников, бывших «языков» и просто отчаянных дураков, которым терять было нечего.

В прошлый раз он пробыл здесь десять дней.

В этот раз — он не знал сколько. Потому что в прошлый раз он не помнил, как просыпался утром первого дня.

А сейчас помнил.

Холодная волна страха — не панического, а какого-то тёмного, узнающего — прокатилась от затылка до копчика. Он резко сел на нарах, сжимая пальцами тощую солдатскую подушку.

Сердце колотилось где-то в горле.

Сосед.

Слева от него, на соседних нарах, спал человек, свернувшись калачиком и накрыв голову шинелью. Торчали только рыжие, давно не мытые вихры и край обветренного уха.

Он знал это ухо.

Знал эти вихры.

Знал, как этот человек будет кричать через двадцать три дня.

— Толян, — прошептал он одними губами.

Сосед не отозвался. Спал. Сопел. Жил.

Анатолий Бережной. Двадцать лет. Бывший студент-историк из Саратова. Призван в октябре, после двух недель обучения отправлен в разведку. Робкий, застенчивый, с вечно дрожащими пальцами и бесконечной любовью к трофейным немецким сигаретам, которые он так и не успеет попробовать.

Погибнет первым.

В прошлый раз Бережной умер на двадцать третьи сутки после выхода. Не в бою. Не от пули. Он просто отстал от группы в лесу, заблудился в трёх соснах и наскочил на немецкий дозор. Его нашли повешенным на перекладине старого скита — фрицы не стали возиться с пленным разведчиком, сделали показательную казнь. Обмотали колючей проволокой. На грудь повесили табличку: «Partisan».

Он нашёл его сам.

Снимал с петли.

Закапывал в мёрзлой земле, ломая лопату о корни.

И сейчас этот парень спал рядом, посапывая во сне, и не знал, что его будущее уже написано кровью на берёсте.

— Эй, Свиньин.

Голос заставил его вздрогнуть. Жёсткий, прокуренный, с характерной гнусавостью человека, который привык командовать, а не просить.

Старшина Прядко стоял в дверях каптёрки, опершись плечом о косяк. Сухой, жилистый, с вечно прищуренными глазами и лицом, похожим на старый кирзовый сапог. В зубах — неизменный окурок.

Тот самый Прядко, который в прошлый раз выжил.

Или сделал вид, что выжил?

— Ты чего вскочил, как ужаленный? — старшина сплюнул сквозь зубы. — Приснилось что?

— Приснилось, — ответил он. Голос прозвучал хрипло, будто он не пил сутки.

— Много бухаешь — много снится, — философски заметил Прядко. — Вставай давай. «Центр» вызывает, перекличка через полчаса. Покажись особисту — он там всех собак пересчитал, не хватает одного.

Особист.

Вот это слово отрезвило лучше, чем пощёчина.

В прошлый раз особист — капитан госбезопасности Пермяков — провёл с ними стандартную беседу. Кто, откуда, зачем, готовы ли умереть за Родину. Ничего необычного. Но сейчас, после того, что он видел в лесу под Можайском...

Сейчас любое слово могло быть проверкой.

Любой взгляд — прицелом.

Любой вопрос — капканом.

— Иду, — сказал он, нашаривая сапоги.

Прядко хмыкнул, выщелкнул окурок в общую вонь каптёрки и исчез за дверью.

Он остался один.

Ну, почти один. Бережной спал, Лёнька Сокол маялся где-то с рацией, Корсаков дремал в углу на перевёрнутом ящике — он ещё успеет проснуться и скомандовать подъём.

В каптёрке было семеро нар.

Семь человек.

Семь судеб.

Три из них он уже видел мёртвыми.

Четвёртую — свою — чувствовал кончиками пальцев, как ноющую боль в левой лопатке.

Он сунул ноги в сапоги. Кирза не слушалась, драили её плохо, портянки сбились в комок. Пока возился, успел осмотреться.

Каптёрка — та же, что и в прошлый раз. Узкая, длинная, с одним зарешеченным окном под самым потолком. Вдоль стен — нары в три яруса. Посередине — шаткий стол, заваленный окурками, газетами и гранёным стаканом с мутной водой. У входа — тумбочка с полевой рацией, которую Сокол таскал за собой как ребёнок.

Ничего лишнего.

Ничего личного.

Только запахи, лица и время, которое пошло по второму кругу.

Он посмотрел на свои руки.

Молодые. Сильные. Без шрамов, которые он успел заработать в прошлой жизни. Ладони — чистые, мозоли — ещё свежие, пальцы — не дрожат.

Ему снова двадцать три.

Его снова зовут Свиньин, лейтенант Свиньин, командир отделения в группе «Грифон».

Его убьют через двадцать три дня.

Или не убьют.

Если он сделает всё правильно.