Alec Drake – Попаданец. Разведгруппа 1941: Среди нас предатель (страница 4)

3. Радист Соколов ("Сокол"), Алексей Григорьевич. Девятнадцать лет. Связист-любитель, призван из ополчения. Молодой, восторженный, нервный. В прошлый раз — умер на четвёртой секунде боя.

За: Радист — ключевая фигура. Через него проходит вся связь с Центром. Если предатель — это Сокол, он мог передавать немцам кодировки и частоты.

Против: Умер сразу. Зачем убивать своего, если он ещё нужен для дальнейшей работы?

Вопрос: А был ли он вообще нужен живым после того, как группа выведена на точку?

4. Толян Бережной, Анатолий Сергеевич. Двадцать лет. Студент-историк. Трусоват, робок, но очень умён, знает немецкий почти без акцента. В прошлый раз — повешен.

За: Идеальный кандидат на роль «спящего агента». Внешность не военная. Язык знает. Может работать под прикрытием.

Против: Повешен. Немцы не вешают своих. Или инсценировали казнь, чтобы убрать свидетеля?

Вопрос: Почему он отстал от группы? Случайность? Или его увели свои же, чтобы тихо ликвидировать?

5. Глебов, Геннадий Кузьмич ("Кузьмич"). Сорок пять лет. Сапёр. Старый солдат, воевал ещё с финнами. Молчаливый, замкнутый, живёт в своей скорлупе. В прошлый раз — его тело не нашли.

За: Возраст. Опыт. Мотивация. У Кузьмича в Ленинграде осталась семья, в которую пришли похоронки на мужа и сына — но он об этом не знает. Или знает? Вдруг немцы пообещали ему что-то взамен?

Против: В прошлый раз именно Кузьмич чинил рацию после обстрела. Без него группа бы не вышла на связь.

Вопрос: Куда делось его тело? Почему не нашли?

6. Алиев, Рашид — рядовой. Двадцать один год. Снайпер из узбеков-охотников. Не говорит по-русски почти — только «да», «нет», «есть». Команды понимает по жестам. В прошлый раз — убит в рукопашной.

За: За ним никто не следит. Из-за языкового барьера к нему относятся как к мебели. По-немецки он, возможно, говорит лучше, чем по-русски.

Против: Убит в рукопашной. Предатель такого не допустил бы.

Вопрос: Почему именно рукопашная? Почему он не стрелял?

7. Свиньин, Леонид Павлович — он сам. Двадцать три года. Командир отделения. Из проверенных, рекомендован штабом. В прошлый раз — убит.

За: Никто не знает, что он помнит следующий цикл. Никто не подозревает, что он может пытаться изменить ход событий. Идеальное прикрытие.

Против: Он не мог стрелять в самого себя.

Вопрос: А мог ли он что-то сделать, чтобы группа погибла? Например, не предупредить вовремя?

Он перечитал список три раза.

Семеро.

Шестеро подозреваемых, включая самого себя — в качестве инструмента, которым воспользовался предатель.

Но это было абсурдом. Он не предатель. Он просто помнит.

Или всё же?

Свиньин закурил — папиросу, старую, «Беломор», найденную в кармане гимнастёрки. Глубоко затянулся, чувствуя, как разреженный дым царапает горло.

В памяти вскрылось новое воспоминание.

В прошлый раз — в тот самый раз — он действительно умер, так и не поняв, кто предатель. Но за секунду до смерти, когда пуля уже вошла в лопатку, а сознание начало гаснуть, он успел кое-что заметить.

Фигуру.

Человека, который стоял сбоку от него, когда началась стрельба. Не спереди. Не сзади. Сбоку. Там, где должен был прикрывать фланг.

Кто это был?

Прядко? Корсаков? Сокол?

Он не помнил.

Память отказывала в самый важный момент, подставляя вместо лица — серое пятно, размытое, как старая фотография.

— Свиньин?

Голос заставил его вздрогнуть. Он резко захлопнул блокнот и сунул его за пазуху.

В дверях казармы стоял Лёнька Сокол. Радист. Молодой, белобрысый, с вечно удивлёнными голубыми глазами и рацией через плечо.

— А я тебя везде ищу, — сказал Сокол. — Ты чего здесь сидишь? Все уже в столовой, а Корсаков злится.

Свиньин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

Сокол — радист. Через его руки проходят все сообщения. Если он предатель, то любой приказ Центра будет известен немцам раньше, чем группа его получит.

Если он предатель.

Если.

— Иду, — ответил Свиньин, поднимаясь.

Он прошёл мимо Сокола, намеренно задев его плечом. Радист удивлённо дёрнулся, но ничего не сказал. Только проводил взглядом до выхода.

В столовой было шумно и накурено. Тяжёлый, сытый дух начала сорок первого — когда людей ещё кормили по-настоящему, до войны.

За длинным, сколоченным из досок столом сидела вся группа.

Корсаков — во главе, сосредоточенный, читает какую-то карту прямо над тарелкой.

Прядко — рядом, жуёт кашу с таким видом, будто она ему надоела ещё год назад.

Бережной — на отшибе, стеснительно отодвигает от себя хлеб.

Кузьмич — сидит отдельно, в углу, и не ест, а просто смотрит в стену.

Алиев — стоит у окна, спина прямая, винтовка в руках, даже в столовой не расстаётся с ней.

Семь человек.

Семь лиц.

Каждое из них он уже видел в ракурсе трупа.

Кто-то с запёкшейся кровью на лице.

Кто-то с выбитыми зубами.

Кто-то с пустым, удивлённым взглядом в небо.

Свиньин сел на свободное место — между Бережным и Прядко. Взял ложку, отодвинул тарелку.

— Ешь, — бросил старшина, не глядя на него. — Завтра выход. Силы нужны.

Завтра.

Сердце пропустило удар.

В прошлый раз выход был через три дня. А сейчас — завтра. Кто-то перенёс срок. Кто-то изменил вводную.

Почему?

Он поднял глаза и встретился взглядом с Корсаковым. Командир смотрел на него странно — не строго, не оценивающе, а как-то... внимательно. Будто ждал реакции.

— Приказ штаба, — коротко пояснил Корсаков. — Фронт просит. Немцы давят, нужны свежие данные по переброске танковых дивизий. Так что доедаем и строимся.