Alec Drake – Попаданец. Офицер вермахта: Я играю против своих (страница 6)

Первый приказ.

Правильного выбора не было. А неправильный был — всегда.

В ту ночь я понял главное: играть против системы — это не значит делать добрые дела. Это значит выбирать меньшее из зол. Каждый раз. Каждый час. Каждую минуту.

И жить с этим.

До конца.

Глава 6. Пехота идёт вперёд

Утро пришло не с рассветом, а с гулом.

Я не спал уже вторые сутки — глаза слезились, в голове гудело, как в трансформаторной будке, но тело отказывалось отключаться. Адреналин стал кровью. Я сидел у сосны, сжимая в руках кружку с эрзац-кофе, и смотрел, как над горизонтом поднимаются чёрные столбы — горели склады. Наши или русские — уже не разобрать.

— Господин лейтенант.

Фогль стоял навытяжку. Лицо серое, под глазами мешки, но выправка как у статуи.

— Докладывайте.

— Командир батальона требует вас к себе. Срочно.

Я допил кофе одним глотком — горькую, обжигающую бурду — и поднялся. Ноги затекли, но я не подал вида. Командир роты не имеет права выглядеть уставшим. Это привилегия мёртвых.

Штаб переехал за ночь — теперь это был блиндаж на опушке леса, накрытый брёвнами и землёй. Внутри пахло сыростью, махоркой и потом. Берг сидел за тем же столом, но лицо у него было другим — не злым, а сосредоточенным. Рядом стоял незнакомый офицер. Капитан. С нашивками Генерального штаба — вишнёвые канты на погонах, на кителе Железный крест первого класса. Лет тридцать, гладко выбрит, глаза стальные.

— Фон Хаген, — Берг кивнул в мою сторону. — Это капитан фон Тресков. Из штаба корпуса.

Фон Тресков. Память фон Хагена подсказала: старый род, военная косточка, карьерист. Но я смотрел на него и чувствовал другое — взгляд у капитана был цепкий, как у хирурга, который знает, где резать.

— Лейтенант, — Тресков даже не протянул руки. — Ваша рота — единственная сапёрная единица в батальоне, сохранившая боеспособность хотя бы на треть. У меня для вас задание.

Он развернул карту на столе. Я подошёл ближе. Стрыпа, мост, дорога на восток. И красный кружок — деревня с названием, которое я не смог прочитать — карандаш стёрся.

— Вот здесь, — Тресков ткнул пальцем, — русские закрепились. Деревня Горки. Два взвода пехоты, станковый пулемёт, миномёт — предположительно, 82-миллиметровый. Наши танки застряли в трёх километрах отсюда — дороги размыло. Пехота 121-го полка пойдёт в атаку в восемь ноль-ноль.

— Моя задача? — спросил я.

— Очистить проход. Мины, завалы, огневые точки. Проделать коридор в три метра шириной. К восьми утра.

Я посмотрел на часы. Пять тридцать. Два с половиной часа.

— Господин капитан, моя рота потеряла половину личного состава. У нас нет миноискателей — разбиты. Взрывчатки — три ящика.

— Это не мои проблемы, лейтенант. — Тресков сложил карту. — Это ваши. Вы получили приказ. Исполняйте.

Он вышел. Берг остался. Я смотрел на майора, он смотрел на меня. Долго. Потом сказал тихо:

— Фон Хаген, я не знаю, кто вы. Но если вы не справитесь — я лично расстреляю вас за вчерашний мост.

— Понял, господин майор.

— Тогда идите. И постарайтесь не умереть. Хотя бы до обеда.

Я вышел из блиндажа в серое утро. Над лесом висела низкая облачность — налётчики сегодня не полезут, значит, вся надежда на землю. На пехоту. На сапёров.

На меня.

— Рота, подъём! — крикнул я. Голос сорвался — хриплый, как у старого курильщика. Но двадцать семь человек встали. Мгновенно.

— Пять минут на сборы. Мы идём в Горки. Пехота пойдёт за нами. Наша задача — подорвать завалы, снять мины, подавить пулемёт. Вопросы?

Вопросов не было.

Потому что вопросы задают те, кто собирается жить. А мои солдаты в это уже не верили.

Мы вышли в шесть ноль-ноль.

Дорога к деревне тянулась через поле — открытое, простреливаемое, с редкими воронками и скелетами подбитых машин. Вчера здесь уже пытались пройти — обгоревший бронетранспортёр с люком настежь и тремя телами вокруг говорил сам за себя.

— Хофмайстер, со мной, — сказал я. — Остальные — рассредоточиться. Дистанция десять метров. Фогль — прикрытие с флангов.

Мы пошли. Не ползком — пригибаясь, короткими перебежками. Сапоги чавкали по грязи, автоматы болтались на груди, в руках — щупы и ножницы. Я сжимал свою P38 и понимал, что это оружие самоубийцы. Против пулемёта — бесполезно.

Первая мина.

Хофмайстер остановил меня жестом. Опустился на колено, осторожно разгрёб землю. Жестяная коробка — советская ПМД-6, деревянная, из тех, что не реагируют на миноискатель. Простая, как топор. И смертельная, как рак.

— Я сниму, — сказал Хофмайстер.

— Сколько времени?

— Две минуты.

— У нас нет двух минут. — Я посмотрел вперёд. До деревни — двести метров. Русские уже нас заметили — из окон крайней избы смотрели щели прицелов. — Обойдём. Справа.

— Там кусты, господин лейтенант. Идеальное место для засады.

— Тогда пойдём прямо. — Я шагнул через мину.

Хофмайстер выдохнул что-то нецензурное — на баварском, который я с трудом понял, но одобрил бы в любой армии мира — и пошёл за мной.

Мы перешли поле. Чудо. Или везение. Или русские просто не ждали нас с этой стороны. Но мы дошли до первых домов, не потеряв ни одного человека.

Деревня Горки была мёртвой.

Я почувствовал это сразу — запах. Не гарь, не порох — запах нежилого. Пустые окна, выбитые двери, колодец с опрокинутым ведром. И тишина. Не та тишина, когда все умерли, а та, когда затаились.

— За мной, — шепнул я. — По одному. Без шума.

Мы вошли в деревню. Серые стены, соломенные крыши, разбитая телега у сарая. Всё как в тысячах других русских деревень, которые горели по всей линии фронта. И вдруг — звук. Металлический лязг. Затвор.

Слева. Из подвала крайнего дома.

Я упал сам и рукой показал — всем вниз. Пуля ударила в стену надо мной, выбив щепку. Вторая — в угол дома, с визгом рикошета.

— Пулемёт! — крикнул Фогль. — В подвале, мать его!

— Хофмайстер — гранату! — заорал я.

Обер-ефрейтор уже доставал длинную немецкую «колотушку» — M24 с деревянной рукояткой. Дёрнул шнур, размахнулся, бросил. Граната описала дугу и упала точно в провал подвала.

Взрыв. Глухой, маслянистый, с фонтаном земли и щепок.

Пулемёт замолчал.

— Вперёд! — я вскочил и побежал к подвалу. За спиной — топот сапог моих солдат.

В подвале было темно, душно и пахло кровью. Трое русских. Пулемётчик — мёртв, осколок перерезал горло. Его помощник — ранен, сидел у стены, зажимая пробитое плечо. Третий — мальчишка лет шестнадцати, безоружный, трясущийся, сжимал в руках иконку.

Я смотрел на них. Они смотрели на меня. Немецкий лейтенант. Чёрные погоны. Пистолет в руке.

— Фогль, — сказал я, — раненого — перевязать. Патроны — изъять. Мальчишку — не трогать.

— Господин лейтенант, по уставу…

— К чёрту устав. — Я опустил пистолет. — Мальчишка безоружен. Скажите ему, чтобы уходил. На юг. Там наши не пойдут.