Alec Drake – Попаданец. Офицер вермахта: Я играю против своих (страница 5)

— Стой, — прошептал я, поднимая кулак.

В пяти метрах от моста, прямо на насыпи, сидел русский часовой.

Он был молод. Лет восемнадцати-девятнадцати. Винтовка между колен, каска набекрень, глаза закрыты. Спал. Устал за день. Или убит горем. Или просто хотел жить, но очень глупо.

Я смотрел на него пять секунд. Может, десять. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на том берегу.

— Господин лейтенант, — выдохнул мне в ухо Хофмайстер. — Я могу убрать.

Он потянулся к ножу на поясе — длинному, с чёрной рукоятью, каким уже, наверное, перерезал не одно горло. Его руки не дрожали. Мои — дрожали.

— Нет, — сказал я. — Я сам.

— Но, господин лейтенант, вы — командир роты, вы не должны…

— Я сказал — сам.

Я пополз вперёд. Трава под локтями хрустела, как наждак. Метр. Два. Три. Русский спал. Я видел, как вздымается его грудь, слышал тихое посапывание. Мальчишка. С пробитыми сапогами. С чужой формой. С чужой войной.

Мой P38 был бесполезен — выстрел поднимет тревогу. Нож у меня был — в голенище, чужой, тяжёлый, с блестящим лезвием, которое поймало лунный свет.

Я вытащил его.

И замер.

Я не мог.

Я не был убийцей. Я был тем, кто читал «Войну и мир», кто спорил о Достоевском, кто плакал над фильмами про войну, думая — «как это страшно, как я ненавижу нацистов». А теперь я — нацист. С ножом в руке. Над спящим русским парнем, который мог быть моим братом, моим соседом, моим другом в другой жизни.

Из темноты донёсся свист — Фогль требовал решения.

Я поднял нож.

Опустил.

— Эй, — прошептал я по-русски. — Проснись.

Часовой дёрнулся. Глаза распахнулись — испуганные, огромные, как у зайца. Он увидел моё лицо — немецкую форму, немецкие погоны, немецкий нож — и открыл рот, чтобы закричать.

Я вдавил его в землю. Ладонью — рот закрыл, коленом — винтовку придавил, второй рукой — нож к горлу приставил. Не резал. Просто показал.

— Тише, — сказал я. — Тише, парень. Я не трону тебя. Но если крикнешь — придётся.

Он не понимал. Трясся, как осиновый лист, мычал в мою ладонь, и смотрел, смотрел, смотрел. В глазах — ужас чистой воды, без дна.

Что я делаю? Зачем я это делаю?

— Ты понял? — спросил я. — Я — не враг. Не совсем враг. Сиди смирно. Через час — можешь уходить. Скажешь своим — поздно будет. Договорились?

Идиотизм. Чистой воды идиотизм. Он убьёт меня, как только я отпущу. Он поднимет тревогу, перестреляет моих людей, и мост не восстановят, и танки не пройдут, и полк попадёт в котёл — и всё это будет из-за меня. Из-за моей трусости. Из-за того, что я не смог перерезать горло спящему мальчишке.

Но пальцы не слушались. Они просто не могли сделать это движение.

— Господин лейтенант! — голос Хофмайстера стал почти нормальной громкости. — Русские справа! Обходят!

Я оглянулся. Из-за камней на берегу выскакивали тени — двое, четверо, шестеро. С винтовками, с криками, с матом, который я понимал каждым нервом.

— Твою мать, — выдохнул я по-русски.

Часовой подо мной рванулся — вцепился зубами в мою ладонь, закричал, вырываясь. Нож звякнул о камни. Пальцы потеряли хватку.

— Огонь! — заорал я на немецком, вскакивая. — Огонь по берегу! Прикрытие!

И начался ад.

Пулемёт Фогля застучал слева, короткими очередями — трассирующие пули разрезали ночь, как раскалённые нити. Русские отвечали — винтовочными выстрелами, редкими, неточными, но злыми. Рядом со мной взвизгнула пуля — я упал за труп лошади, вытаскивая P38.

Часовой бежал. К своим. Кричал что-то — «немцы! немцы у моста!».

— Не стреляйте в него! — крикнул я. Но никто не услышал. Или услышали, но проигнорировали.

Он упал через десять метров. Автоматная очередь — наша, немецкая — скосила его, как траву. Он просто сложился — и всё. Голова мотнулась, руки раскинулись, ноги поджались футбольным мячом.

И тишина. На секунду.

— Фогль, мать твою! — заорал я, поднимаясь. — Я сказал — не стрелять в него!

— Он побежал, господин лейтенант! — крикнул в ответ Фогль, не выглядывая из-за кустов. — Он бы нас выдал!

— Он бы сдох от страха и ничего бы не сказал! — Я проматерился длинно, смачно, на русском. А потом понял, что сделал это вслух. При солдатах вермахта.

Хофмайстер посмотрел на меня. Молча. Всего секунду. Но в этой секунде было всё — и подозрение, и страх, и что-то ещё, похожее на понимание.

— Отходим к мосту! — скомандовал я, беря себя в руки. — Хофмайстер — взрывчатку под опоры! Вольф, Шульц — за мной, прикрываем. Живо!

Мы побежали. Над головами свистело, трещало, ухало. Где-то справа зашёлся наш MG-34 — длинной очередью, на подавление. Где-то слева рванул миномётный выстрел — русский, грязный, с противным воем.

Я бежал, и в голове билась одна мысль: «Ты не убил спящего. Но он всё равно умер. Из-за тебя. Из-за твоего приказа. Из-за твоей трусости».

Семь минут спустя, когда взрывчатка была заложена и мы отползали от моста, я впервые за всё то время, что был здесь, подумал: «Может, правильно делают однополчане фон Хагена, что не доверяют штабным крысам? Может, я здесь не выживу. И правильно. Потому что убивать спящих мальчишек я не умею. А воевать по-другому здесь не учат».

В три утра мост взорвался.

Не тот — не восстановленный, не проход для танков. Взорвался наш заряд. Случайно? Или нет? Я смотрел на языки пламени, на обломки, летящие в реку, и думал: «Может, подсознательно. Может, не смог. Может, сапёр из меня не лучше, чем палач».

Фогль доложил:

— Господин лейтенант… заряд сдетонировал раньше времени.

— Вижу, — сказал я. — Отходим. Всё. Отходим.

В лесу, на исходной, Берг ждал меня с бешеными глазами.

— Где мост, фон Хаген? — спросил он тихо.

— Взорван, господин майор.

— Кем? Нами или русскими?

Я посмотрел ему в глаза.

— Нами, господин майор. Нештатная детонация.

Берг молчал минуту. Потом сказал:

— Трибунал, фон Хаген? Или штрафная рота?

— Штрафная, господин майор. Я нужен вам здесь.

Он усмехнулся. Рыжие усы дёрнулись вверх.

— Забирай своих людей. Мост восстановят сапёры из дивизии. А ты, фон Хаген… Ты будешь должен мне жизнь. Не забывай.

Я кивнул и пошёл к своим.

Двадцать семь человек сидели в лесу, смотрели на меня — потерянные, грязные, напуганные. И я не знал, что им сказать.

Первый приказ, который я отдал как офицер вермахта, убил часового, который мог бы остаться жив. Взорвал мост, который нужно было спасти. И заставил моих солдат сомневаться в том, кто я есть.