Alec Drake – Попаданец. Офицер вермахта: Я играю против своих (страница 4)

Я поднял голову. Передо мной стоял Хофмайстер. Обер-ефрейтор, которого я успел мысленно прозвать «Старый Бородавочник». В руках он держал флягу.

— Кофе, господин лейтенант. Эрзац, но горячий.

— Спасибо, Хофмайстер.

Я взял флягу, отхлебнул. Горячую жидкость можно было назвать кофе только с очень большой натяжкой — цикорий, жёлуди и, кажется, немного солода. Но тепло разлилось по груди, и в голове чуть прояснилось.

— Вы спили хоть час за сутки? — спросил Хофмайстер, садясь рядом на корточки. Не как подчинённый — как равный. Это было нарушением субординации. Но здесь, в лесу, где смерть дышала в затылок, старые табели о рангах значили меньше, чем умение молчать.

— Я посплю после войны, — ответил я.

Хофмайстер хмыкнул.

— После войны? Вы верите, что она кончится?

— Все войны кончаются, Хофмайстер.

— Для немцев — не все, — он достал свою портянку — советскую, трофейную — и начал перематывать ногу. — Я прошёл Польшу за восемнадцать дней. Францию — за шесть недель. А здесь… — он кивнул куда-то в темноту, — здесь земля другая. Она не пускает. Она держит.

Я посмотрел на него внимательнее. В сорок первом такие мысли были крамолой. Вермахт шёл от победы к победе. Только тот, кто был в самой гуще, чувствовал — что-то идёт не так. Мосты взрываются слишком часто. Сопротивление слишком ожесточённое. И потери… о потерях в сводках не писали.

— Сколько у тебя детей, Хофмайстер? — спросил я.

— Две дочери, — ответил он. — Грета и Лизхен. Грете двенадцать, Лизхен семь. — Он помолчал. — Вы знаете это, господин лейтенант. Вы всё знаете. Я не понимаю как — но вы знаете.

Я не ответил.

Если бы ты знал, старый солдат, что их ждёт в сорок пятом. Если бы ты знал, как закончится эта война. Ты бы застрелился сейчас. Или застрелил меня.

Впереди, в ночи, зарокотал мотор. Наш полугусеничный тягач — старый, чихающий, но живучий. В кузове — ящики. Взрывчатка. Десять человек из четвёртой роты, которые смотрели на нас волками.

Я поднялся.

— Подъём, — сказал я негромко. — Рота, строиться.

Они встали. Быстро. Почти бесшумно. Двадцать семь фигур в сером растворились в темноте и снова собрались в неровную шеренгу. Я прошёлся перед ними, вглядываясь в лица — бледные, грязные, чужие. И такие родные сейчас, в эту минуту.

— Задача, — сказал я. — Мост через Стрыпу. Русские на том берегу. Взорвать мы его не успели утром, теперь его нужно восстановить. Танкам нужна переправа.

Никто не вздохнул. Никто не сказал «это самоубийство». Профессионалы. Или зомби. Я ещё не решил.

— Я иду первым, — продолжил я. — Со мной — Хофмайстер, Вебер, Шульц. Сапёрные ножницы, миноискатели, взрывчатка. За нами — группа прикрытия, Фогль, твои люди. Раненых — в тыл, к тягачу.

— Господин лейтенант, — подал голос Фогль, — но по уставу командир роты…

— По уставу командир роты может делать всё, что не запрещено приказом, — оборвал я его. — Я иду первым, потому что мост должны восстановить к утру. А я лучше вас всех вижу в темноте.

Это было не совсем правдой — я видел в темноте не лучше, просто мне нужно было быть там. Впереди. Потому что если я пошлю их умирать, сидя в тылу — чем я буду отличаться от любого немецкого офицера, которого я… раньше… ненавидел?

— Полчаса на сборы, — я глянул на свои командирские часы — «Ланж», тяжёлые, из воронёной стали. — Выступаем в два ноль-ноль.

Солдаты разошлись. Кто-то проверял автомат, кто-то точил нож, кто-то просто стоял и смотрел в небо, где медленно ползли линзы прожекторов — наши, немецкие, освещали передовую. Операция «Барбаросса» не останавливалась ни на минуту. Даже на сон. Даже на смерть.

Я отошёл в сторону, достал из кармана кисет — чужой, найденный в вещах фон Хагена — свернул сигарету. Спички не зажигались — отсырели. Чиркал раз, второй, третий.

— Разрешите, господин лейтенант.

Рядом возникла тень. Молодой солдат — Вольф, кажется. Пухлые губы, детские глаза. Он щёлкнул зажигалкой — трофейной, французской — и поднёс к моей сигарете.

— Danke, — сказал я автоматически.

— Битте, — ответил он и замялся. — Господин лейтенант… это правда, что вы были в России до войны?

— Что? — я не понял вопроса.

— Солдаты говорят… — Вольф замялся, переводя взгляд с меня на сапоги и обратно, — что вы знаете этих русских. Что вы понимаете, как они думают.

Я затянулся. Горький дым обжёг лёгкие.

— Они думают так же, как мы, Вольф, — сказал я. — Они хотят жить. Хотят вернуться домой. Хотят, чтобы их дети не плакали по ночам. — Я посмотрел на него. Парню было лет семнадцать. Может, восемнадцать. — А ты чего хочешь?

Вольф открыл рот, закрыл. Потом выпалил:

— Я хочу стать героем, господин лейтенант.

— Герои долго не живут, Вольф. — Я протянул ему сигарету. — Кури. И держись за мной. Понял?

— Jawohl, Herr Leutnant.

Он почти убежал, довольный, что командир с ним разговаривал. А я остался один — с картой, с взрывчаткой, с чужими погонами и с болью, которая начиналась где-то под рёбрами и росла, как раковая опухоль.

Операция «Барбаросса» уже шла.

Утром двадцать второго июня я был в своём теле, в своей стране, в своём времени. А теперь — чужая форма, чужая война, чужая смерть, которая дышит в затылок.

И ни одного правильного ответа.

Только приказ. Только люди, которые на меня смотрят. Только мост, который нужно взорвать или восстановить — я сам ещё не решил, что хуже.

Я затушил окурок о подошву сапога и пошёл к своим.

Час ночи. До рассвета — четыре часа. До того, как русские на том берегу заметят нас — может быть, два.

А до того, как я впервые сделаю выбор, который будет стоить человеческой жизни, — тридцать минут.

Глава 5. Мой первый приказ

В два ноль-ноль мы вышли.

Лес кончился внезапно — как будто кто-то отрезал его ножом. Дальше начиналось поле, низкое, мокрое, с редкими кустами и воронками от утренних разрывов. Река Стрыпа блестела в лунном свете — узкая, но быстрая, с илистыми берегами. Мост стоял в двухстах метрах — архаичная конструкция из дерева и металла, с провалившейся серединой. Русские взорвали центральный пролёт при отходе. Не полностью — не хватило взрывчатки, или времени, или смелости.

Теперь мы должны были его починить.

— Господин лейтенант, — шепнул Хофмайстер, опускаясь рядом на колено, — на том берегу — окопы. Я видел движение. Двое, может, трое.

Я поднял бинокль. Луна давала достаточно света, чтобы различить брустверы — недавно отрытые, с не обвалившимися краями. Позиции свежие. Людей не видно, но дымок от котелка — тонкий, почти прозрачный — поднимался из-за камней.

— Артиллерии у них нет, — сказал я тихо. — Миномёты — возможно. Главное — пулемёты. Фогль, где твои люди?

— Слева, господин лейтенант. Залегли за кустами.

— Хорошо. План такой: группа Хофмайстера идёт к мосту, закладывает взрывчатку на восстановление. Поняли? Не уничтожение — восстановление. Ставим временные опоры, настил, чтобы танки прошли. Группа Фогля прикрывает с левого фланга. Я — на правом, с Вольфом и Шульцем. Рация — только в крайнем случае. Ножи — в зубы. Не стрелять до моего сигнала.

Хофмайстер нахмурился:

— А если часовые заметят?

— Тогда работаем по-шумному. Но я надеюсь на тишину.

Я посмотрел на своих людей. Двадцать семь пар глаз — усталых, затравленных, но пока ещё не потерявших надежду. Они не знали, что их командир понятия не имеет, как правильно восстанавливать мост под огнём. Знания фон Хагена работали, как имплант — подсказывали термины, приёмы, тактические схемы. Но сердцем я был штатским. Вчерашним.

Сегодняшним — тоже.

— Пошли, — скомандовал я шёпотом.

Мы двинулись. Ползком. Животом по мокрой траве, потом по грязи, потом по щебёнке дороги. Где-то слева — два метра — кто-то из моих закашлялся, приглушил звук рукавом. Где-то над головой — одиночный самолёт, не наш, с неровным гудением мотора. Я вжался в землю, сжимая в руке P38. Бесполезное оружие для сапёра. Но успокаивало.

Мост приближался. С каждой минутой он становился больше — грязно-серый, искореженный, с торчащей арматурой и обгоревшими досками. Тело лейтенанта фон Хагена вспомнило курс инженерной подготовки: «Оценка ущерба, несущие конструкции, точки опоры». Цифры защелкали в голове против воли.