Alec Drake – Попаданец. Офицер вермахта: Я играю против своих (страница 3)

— Фон Хаген, — сказал он не вопросом, а констатацией. — Садитесь.

Я сел на ящик из-под снарядов. Спина прямая, руки на коленях. Внутри — пустота, снаружи — маска. Я не знал этого майора. Моя — чужая — память подсказывала: майор Берг, командир батальона, старый служака, довоенная школа, к сапёрам относится как к грязи под ногтями.

— Докладывайте, — бросил Берг.

Я доложил. Коротко. Сухо. Потери: двадцать два убитых, трое раненых. Ориентировочное положение русских — западнее железной дороги, до двух рот пехоты с поддержкой миномётов. Мост не взорван — не успели, потеряли взрывчатку при отходе.

Берг слушал, не перебивая. Когда я закончил, он налил себе из фляги в кружку, отхлебнул, поморщился.

— Плохо, — сказал он. — Очень плохо, фон Хаген.

— Так точно, господин майор.

— Вы знаете, почему вы ещё живы?

Я промолчал. Вопрос был риторическим. Такие вопросы не требуют ответа — они требуют подчинённого состояния души.

— Потому что гауптман Фельзер погиб, а вы — единственный офицер в роте, кто имел хоть какой-то опыт во Франции, — Берг бросил на стол какой-то листок. — Хотя ваш опыт, скажем прямо, был недолгим. И не слишком славным.

Я взял листок. Удостоверение личности. Soldbuch. На имя лейтенанта Эриха фон Хагена. Фотография — тот же человек, чьё лицо я видел в чужих воспоминаниях. Худое, с острым подбородком, тёмные глаза под тяжёлыми веками. Не я. Но отныне — я.

— Скажите, фон Хаген, — Берг наклонился вперёд, и его голос стал тише, почти ласковым, — откуда у офицера вермахта, выпускника Потсдамского военного училища, такие безупречные русский язык?

Лёд пошёл по спине.

— Вы говорили с моими солдатами, — продолжал майор. — Фогль доложил. Вы отдавали приказы на русском. Дважды. Один раз — отход, второй — когда перевязывали того гефрайтера. — Он улыбнулся. — Не часто встретишь лейтенанта из старых прусских семей, который знает язык противника как родной.

Я молчал две секунды. Три. Четыре. В голове щёлкали варианты, как гранаты перед броском.

— Моя мать была из Риги, — сказал я. — Балтийские немцы. В детстве я говорил по-русски дома. С няней.

Берг поднял бровь.

— Балтийские немцы? В вашем деле указано, что вы родились в Бранденбурге.

— Мой отец служил в Либаве до Первой мировой. После революции мы уехали. Но язык остался. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Господин майор, если вы подозреваете меня в чём-то, скажите прямо. Я офицер вермахта. Я готов ответить на любой вопрос.

Берг долго сверлил меня взглядом. Потом откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул.

— Вольно, лейтенант. Я не гестапо. — Он достал новую папиросу, прикурил от лампы. — Мне плевать, на каком языке вы отдаёте приказы, если русские при этом дохнут. Но впредь — поосторожнее. В батальоне есть люди, которые могут неправильно понять.

— Я понял, господин майор.

— Хорошо. — Берг ткнул пальцем в карту. — Вот ваша новая задача. Мост через реку Стрыпу. Восстановить переправу для танков. К утру. Взрывчатку дадим. Рабочих — ваши люди плюс десять человек из четвёртой роты. Русские на том берегу — артиллерийские корректировщики. Будет больно.

Я посмотрел на карту. Мост. Река. Лес на противоположной стороне. До утра — десять часов. Взрывчатка, которая любит детонировать от любой пули. Русские, которые стреляют по каждому шороху.

— Разрешите вопрос, господин майор?

— Валяйте.

— Почему этим занимается полуразбитая рота, потерявшая почти половину состава?

Берг усмехнулся. Невесело.

— Потому что, фон Хаген, вы единственный, кто остался. Шестая рота уничтожена в десять утра. Седьмая — вы. Восьмая — держит оборону в деревне, и у неё кончаются патроны. Танки Роммеля ещё не подошли. Если к восьми утра мост не будет готов — русские перережут дорогу, и весь полк попадёт в котёл. — Он затушил папиросу о край кружки. — Так что давайте без философии. Справитесь — получите Железный крест. Не справитесь — труп вашей роты будет висеть на этом мосту. Вопросы?

Вопросов не было.

Я вышел из корчмы в холодную июньскую ночь. Над лесом висели звёзды — неестественно яркие, как будто война их не касалась. У мотоцикла меня ждал Фогль. Стоял навытяжку, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что, господин лейтенант?

— Работаем, Фогль. — Я полез в карман за сигаретами. — Работаем.

Мы пошли к лесу, где остались мои двадцать семь. По пути я смотрел на удостоверение. Эрих фон Хаген. Родился в 1918 году в Бранденбурге. В партию не вступал. Вероисповедание — евангелическое. Войска — сапёрные.

Человек, которым я стал, был мёртв.

Не физически — он погиб бы сегодня утром вместе с гауптманом Фельзером, если бы не я. Его память жила в моей голове, его привычки проступали в моих жестах, его немецкий выходил из моего рта быстрее, чем я успевал подумать.

Но его уже не было.

Был я. Или то, что от меня осталось.

— Фогль, — спросил я, не оборачиваясь, — что вы знаете о лейтенанте фон Хагене?

Ефрейтор молчал несколько шагов. Потом ответил глухо:

— Говорили, вы — не из наших. Из Берлина. Штабная крыса. До войны — инженер. В роту пришли за месяц до этого.

— И что ещё?

— Ещё говорили, — Фогль помедлил, — что у вас нет солдатского нутра. Что вы слишком умный для окопа.

Я остановился. Повернулся к нему. В темноте его лицо казалось бледным пятном.

— А теперь? — спросил я. — Что говорят теперь?

— А теперь говорят, — Фогль сглотнул, — что вы, господин лейтенант, или очень хороший актёр, или тот, за кого себя выдаёте. Пока никто не понял.

— И вы?

— А я, господин лейтенант, — он выдохнул, — я просто хочу выжить. И если вы поможете мне в этом — мне всё равно, на каком языке вы молитесь.

Мы пошли дальше. Впереди, между деревьями, уже мелькали тени моей роты. Двадцать семь человек, которые не знали, что их командир — никто. Самозванец. Маска на маске.

Я выбросил окурок в грязь и подумал:

«Аусвайс на имя мёртвого. И двадцать семь живых, которые зависят от того, насколько хорошо я сыграю роль. Добро пожаловать в вермахт, товарищ лейтенант».

В лесу зажглись огни. Солдаты готовились к ночной вылазке. Мои солдаты.

Я шёл к ним, зная, что каждый мой приказ — это чья-то смерть. Но если я не отдам ни одного приказа — умрут все.

И в этом не было никакого выбора.

Глава 4. Операция «Барбаросса» уже идёт

Ночь не принесла покоя.

Лес жил своей жизнью — где-то ухала сова, где-то трещали сучья под ногами дозорных, где-то всхлипывал раненый, которому уже не могли помочь. Я сидел у корней старой сосны, смотрел на карту и считал.

Двадцать седьмое июня. Первая неделя войны.

Операция «Барбаросса» шла по плану. На бумаге. В реальности — по колено в грязи, по горло в крови, по макушку в ненависти, которая только начинала нарастать.

Я знал эту войну. Не так — из окопа, а так — из учебников. Значит ли это, что я могу её изменить?

Нет.

Я не Наполеон. Не Жуков. Не перебежчик Виктор Суворов, который сдаётся в первый же день с портфелем разведданных. Я — лейтенант сапёрной роты, у которого двадцать семь человек, ящик взрывчатки и приказ, который кажется мне самоубийственным.

Но если не я — то кто?

Глупый вопрос. Кто угодно. Любой дурак может умереть за фюрера. А я хотел выжить. И — может быть — вытащить кого-то ещё.

— Господин лейтенант.