Alec Drake – Попаданец. Офицер вермахта: Я играю против своих (страница 2)

— Как тебя зовут? — спросил я.

Раненый открыл глаза. Лет двадцать, не больше. Испуганный, как ребёнок.

— Гефрайтер Вебер... господин лейтенант...

— Ты будешь жить, Вебер, — сказал я. По-немецки. Спокойно. — Это приказ.

Он попытался улыбнуться. Не получилось.

Я выпрямился и обвёл взглядом овраг. Грязь, дым, усталые лица. Форма — серая, как сама война. Но погоны — чёрные. У пехоты вермахта погоны были белыми. У сапёров — чёрными.

Я опустил глаза на свои.

Чёрные. С двумя просветами и звёздочкой. Лейтенант. Сапёрные войска.

Это меняло всё.

Сапёр — это не пехотинец, который просто стреляет. Сапёр — это мины, взрывчатка, подрывы мостов, прокладка дорог, штурмовые группы. Это те, кто идёт впереди атаки. Кто чистит путь. Кто создаёт и уничтожает.

Значит, моя рота — не просто так в первой линии.

Проклятье.

— Euer Name, Herr Leutnant? — раздалось за спиной.

Я обернулся. Ко мне шёл обер-ефрейтор. Седая щетина, глубокие морщины на лице. Лет сорока. Солдат с довоенной выправкой — таких в вермахте называли «старыми бородавочниками». Он не смотрел мне в глаза — смотрел на погоны, как будто проверял, не чужой ли.

— Фон Хаген, — ответил я. — Эрих фон Хаген.

— Я знаю ваше имя, господин лейтенант. — Обер-ефрейтор позволил себе лёгкую усмешку. — Я спрашиваю: вы помните моё?

Сердце дёрнулось. Это была проверка. Простая. Быстрая. Ответ — и ты свой. Ошибка — и ты не тот, за кого себя выдаёшь. В сорок первом на передовой таких проверок почти не проводили — кого попало в офицеры не ставили. Но старые солдаты всегда проверяли. Инстинктивно. На всякий случай.

— Ты обер-ефрейтор Клаус Хофмайстер, — сказал я.

Слова пришли сами. Откуда-то из темноты памяти, которая оказалась не моей. Хофмайстер. Командир отделения. Получил Железный крест второй степени за Францию. Не пьёт. Не курит. Дома — жена и две дочери в Баварии.

— Пристрелите меня, если я забуду, — добавил я, глядя ему в глаза.

Хофмайстер коротко кивнул.

— Я в порядке, господин лейтенант. — Он повернулся и ушёл к солдатам. Проверка пройдена. Но осадочек остался. Тяжёлый. Как свинец.

В овраге становилось темно. День клонился к вечеру, а может — это дым так ел глаза. Где-то наверху прошла лёгкая артиллерия — наша или их? Я не понял. Да и какая разница — сверху она одинаково убивает.

Я сел на корточки у стены, вытащил карту. Складная, маслянистая, с пометками. Синим карандашом — наши позиции. Красным — предполагаемые русские. Судя по отметкам, мы углубились на территорию СССР километров на семьдесят. Раннее утро. Двадцать второе июня. Половина шестого.

Двадцать второе июня.

Боже мой.

— Сколько сейчас времени? — спросил я.

Фогль глянул на свои дешёвые часы:

— Без пятнадцати пять, господин лейтенант. Вечера.

Значит, война шла уже почти двенадцать часов. Первый день. Самый кровавый для Красной армии — по планам Барбароссы. И самый лёгкий для вермахта. Лёгкий здесь, в овраге, не казался лёгким. Двадцать два трупа за полдня. Умножить на фронт... я не хотел считать.

— Радио есть? — спросил я.

— Нет, господин лейтенант. Последнюю рацию разбило в четыре утра. Связи со штабом батальона нет.

— А с соседями?

Фогль промолчал. Это было красноречивее любого ответа.

Я развернул карту на колене. Вверх — север. Вниз — юг. Тонкая синяя линия — река. Широкая красная — железная дорога. Перекрёсток. Мост. Именно мост был обведён жирным карандашом, с пометкой на полях: «Ziel Nr. 7. Sprengen um 08:00» — цель номер семь, взорвать в 8:00.

Восемь утра прошло. Мост стоял. Русские его уже не взорвали? Или мы не успели?

— Господин лейтенант! — Фогль вдруг подался вперёд, указывая наверх.

С края оврага кто-то спрыгнул. Молодой, лет девятнадцати, веснушчатый. Автомат на груди. Каска — не наша. Круглая, как миска.

Русская.

Я дёрнулся к оружию, но парень уже заговорил. На чистейшем немецком.

— Третья рота, сто двенадцатого полка, господин лейтенант. Разведка. Нас послали найти вас. Командир батальона приказал собрать остатки в лесу за железной дорогой. Дорогу простреливают, но пройти можно.

Я вздохнул. Свои.

Свои. Какое чужое слово.

— Фогль, поднимай людей, — сказал я. — Раненых — на плащ-палатки, тащить волоком. Хофмайстер — прикрытие с тыла. Идём к лесу.

Никто не спросил «зачем». Никто не сказал «не пойду».

Они встали, подхватили оружие, помогли раненым — и я увидел то, о чём в школе писали в учебниках: немецкий порядок. Дисциплина. Армия, которая за полгода дошла до Москвы.

И я командовал её частью.

В лесу, за железной дорогой, нас уже ждали. Штабной фельдфебель — толстый, с биноклем на груди — молча пересчитал людей, потом повернулся ко мне.

— Фон Хаген?

— Да.

— Командир батальона ждёт вас. Ровер через десять минут.

Он кивнул в сторону полевой дороги. Там, в сумерках, урчал мотоцикл с коляской. На дне лежал труп, прикрытый брезентом. Я сел в коляску сверху — на холодный металл. Фельдфебель дал знак.

Мотоцикл дёрнулся, и мы поехали прямо через поле, объезжая воронки.

Я оглянулся. Мои солдаты остались в лесу — вжимались в стволы, перевязывали раны, делили последние галеты. Двадцать семь человек. Только что бывшие моими.

А впереди — неизвестность.

Штаб. Допрос. Приказы. Игра.

Я посмотрел на свои чёрные погоны. Пехота носит белые. Танкисты — розовые. Артиллеристы — красные. А сапёры — чёрные.

Цвет земли. Цвет мин. Цвет могил.

Мотоцикл нырнул в кювет и вылетел на лесную дорогу. Впереди, между сосен, горели костры и стояли машины с опознавательными знаками — белыми крестами на сером. Штаб 2-го батальона. Мой новый дом.

Или моя новая тюрьма.

Выбирать не приходилось.

Глава 3. Аусвайс на имя мёртвого

Штаб батальона расположился в лесном корчме — полуразвалившейся, с провалившейся крышей и дверью, которая держалась на одной петле. Внутри горели две керосиновые лампы, пахло табаком, карболкой и страхом. Я понял, что значит «пахнет страхом», только когда вошёл.

За столом из неструганых досок сидел майор.

Круглое лицо, короткая шея, рыжие усы, подстриженные под линейку. На кителе — Рыцарский крест, полученный, судя по выцветшей ленте, ещё во Франции. Перед ним стояла кружка, в которой плавали какие-то травинки — не то чай, не то самогон. Он поднял на меня глаза. Маленькие, светлые, немигающие.