Alec Drake – Попаданец. Офицер вермахта: Я играю против своих (страница 7)

Фогль перевёл. Мальчишка не верил. Смотрел широко открытыми глазами, прижимал иконку к груди и не двигался.

— Sag ihm — schnell! — рявкнул я. — Или русские свои же его пристрелят за дезертирство.

Мальчишка понял. Медленно, не отрывая от меня взгляда, поднялся и пошёл к выходу. У двери задержался, посмотрел через плечо. Потом исчез.

— Наивный идиот, — прошептал Хофмайстер. Но в его голосе не было злости. Было что-то другое. Что-то вроде зависти.

Мы заняли деревню через сорок минут.

Пехота подошла к девяти — с опозданием на час. Танки так и не пришли — увязли в грязи. Немецкая пехота шла вперёд без поддержки, и я смотрел на неё из подвала, где только что убил — нет, не я, мои солдаты — троих русских.

«Пехота идёт вперёд, — подумал я. — Потому что у неё нет выбора. Как и у меня».

Вернувшись в расположение батальона, я сел писать донесение. Руки дрожали. Не от усталости, не от страха. От злости. На себя. На систему. На войну, в которой мальчишки с иконками прячутся в подвалах, а лейтенанты с чужими погонами отдают приказы, которые убивают всех.

Берг вызвал меня вечером. Сказал коротко:

— Деревня взята. Молодец, фон Хаген.

Я молчал.

— Капитан фон Тресков доволен. Он рекомендовал вас к Железному кресту второго класса.

— Я не заслужил, — сказал я.

Берг посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— В этой войне никто ничего не заслуживает, лейтенант. — Он помолчал. — Но вы живы. Это уже достижение.

Я вышел в ночь. Над лесом висели те же звёзды, что и вчера. И те же самолёты гудели в вышине — наши, немецкие, летели бомбить русские города.

Пехота идёт вперёд.

Я — с ней.

Потому что, если я остановлюсь — меня расстреляют. Если я поверну назад — расстреляют тоже.

Остаётся только идти.

И надеяться, что однажды я проснусь и пойму — это был сон.

Но это был не сон. Война была настоящей. И она только начиналась.

Глава 7. Язык без акцента

Берг вызвал меня на рассвете третьего дня.

Я спал меньше часа, свернувшись в плащ-палатке у корней сосны, и просыпался с одним чувством — что кто-то стоит надо мной и смотрит. Хофмайстер. С выражением на лице, которое я уже начинал узнавать: смесь уважения и подозрения.

— Командир батальона ждёт, господин лейтенант. И не один.

Я встал, не спрашивая. Время пустых вопросов прошло.

Блиндаж Берга за ночь оброс новыми лицами. Майор сидел на своём обычном месте — за дощатым столом, с картой и кружкой. Справа от него — капитан фон Тресков, гладко выбритый, в чистом кителе, как будто только что с парада. Слева — человек в форме с кантами Генерального штаба, но без знаков различия. Штатское лицо.

Это лицо я узнал сразу. Не потому, что память фон Хагена подсказала. Потому что у того, кто родился в двадцатом веке и жил в России, эти лица отпечатываются в подкорке.

Длинное, бледное, с острыми скулами и холодными глазами. Глаза, которые смотрят прямо. Сквозь. Навылет.

— Лейтенант фон Хаген, — Берг наклонил голову. — Это гауптштурмфюрер Риттер. Из абвера.

Абвер. Военная разведка. И хуже — СД. Я знал поговорку: «Лучше встреча с русским взводом, чем с одним гестаповцем». В абвере работали профессионалы. И этот Риттер выглядел как профессионал высокого класса.

— Господин лейтенант, — Риттер не встал. Не протянул руки. Просто повернул голову в мою сторону — медленно, как наводчик орудия. — Меня интересует ваше прошлое.

Я молчал. Сердце колотилось где-то у горла. Лицо — маска.

— Рапорты ваших командиров безупречны, — продолжал Риттер. — Но есть одна деталь, которая вызывает вопросы. Недоумение, если точнее.

Он выдержал паузу. Лучше бы стрелял. От пули легче уворачиваться.

— Вы говорите по-русски, лейтенант. Как носитель языка. Без акцента. С идиомами, которые не учат в школах. С интонациями, которые бывают только у того, кто вырос в языковой среде.

— Моя мать — балтийская немка, — начал я.

— Ваша мать, — Риттер перебил без тени смущения, — умерла в тысяча девятьсот тридцать пятом году, когда вам было семнадцать. Ваш отец, полковник фон Хаген в отставке, по имеющимся у нас сведениям, русским языком не владел вообще. В Потсдамском училище преподавали французский и английский. Русский — факультативно. По два часа в неделю.

Он наклонился вперёд. В блиндаже стало тихо — так тихо, что я слышал, как стучит моя кровь в висках.

— Как, лейтенант фон Хаген, вы выучили русский язык? И, что более важно, когда?

Я молчал три секунды. Четыре. Пять. В голове щёлкали пустые ячейки — ни одной зацепки, ни одного правдоподобного объяснения. Память фон Хагена подсказывала: да, он действительно не говорил по-русски. Никогда. Значит, внезапное владение языком было моим — в теле, которого здесь не должно было существовать.

— Я был пленён советскими? — сказал я наконец. — В Испании? Во время интербригад? Там были русские советники.

Риттер улыбнулся. Холодная, неживая улыбка.

— Вас не было в Испании, лейтенант. Вы служили во Франции, в оккупационных войсках. Бумажной работой. Без единого выстрела.

Он выдержал паузу, достал портсигар, не торопясь прикурил. Выдохнул дым в потолок.

— Я проверил ваше дело, фон Хаген. Ваше настоящее дело. Не то, что лежит в полковой канцелярии, а то, что хранится в Берлине. Рождение, школа, училище, служба. Всё сходится. Всё, кроме одного — вашего русского.

— И что вы предлагаете, господин гауптштурмфюрер?

— Я предлагаю, — Риттер медленно затушил сигарету о край стола, — присмотреться. Повнимательнее. Вам есть что скрывать, фон Хаген. Я не знаю — что. Но я это выясню.

Он поднялся. Берг, который всё это время сидел неподвижно, тоже встал.

— До свидания, господа, — Риттер кивнул, бросил последний взгляд на меня — на этот раз не холодный, а почти заинтересованный — и вышел.

Тресков вышел следом. Мы остались вдвоём с Бергом.

Майор смотрел на меня долго. Потом сказал негромко:

— Фон Хаген, я не знаю, кто вы. Но Риттер — это серьёзно. Если он за вас возьмётся — вам конец. Я ничем не смогу помочь.

— Я понимаю, господин майор.

— И всё же, — Берг помолчал, встал, подошёл ко мне почти вплотную, — я хочу вам кое-что сказать. Вам, а не кому-то другому.

Он посмотрел мне в глаза. Свои маленькие, светлые, немигающие — как у птицы.

— Вы спасли двадцать семь человек в первый день. Вы полезли на мост, когда могли послать других. Вы не убили того часового — я всё знаю, Фогль доложил. И вы отпустили мальчишку в Горках.

— Фогль — стукач? — спросил я.

— Фогль — ефрейтор, который хочет жить, — Берг усмехнулся. — Как и все мы. Но он же рассказал мне, что вы не стреляли в спину убегающему. И что вы первым пошли на пулемёт. — Майор положил руку мне на плечо. — Я воевал с шестнадцатого года. Прошёл Верден. Я знаю, кто свой, а кто — нет. И я ещё не решил насчёт вас.

— А Риттер?

— Риттер решил, что вы — либо советский шпион, либо гений, либо сумасшедший. В любом случае — опасный. — Берг убрал руку. — Идите, лейтенант. Сегодня у нас нет боёв. Отдыхайте. Завтра будет тяжело.

Я вышел из блиндажа в серое утро. Лес дышал гарью, тишиной и напряжением. Мои солдаты сидели у костров, чистили оружие, перематывали портянки. Кто-то спал, прислонившись к дереву. Кто-то писал письма домой.

Я сел на пенёк, закрыл лицо руками.

Риттер. Абвер. Допрос. Всё это было слишком быстро. Я думал, у меня есть недели, месяцы. А оказалось — дни. Часы, может быть.