Alec Drake – Попаданец. Общак: Деньги, за которые убивают (страница 5)

Бешеный взял его за рукав. Не грубо, но намертво. Пальцы стальные.

Никонов — Семён — Тихий вышел из подъезда.

Утро? Вечер? Серое небо, низкие тучи. Двор — хрущевки, разбитые скамейки, куча песка. Джип «Нива» черная, тонированная. У подъезда — еще трое. «Свои».

Монгол курил, опершись на капот. Увидел — сплюнул.

— Ведёшь? — спросил у Бешеного.

— Веду. Седому.

Монгол открыл заднюю дверь. Кивнул:

— Садись, Тихий. Сейчас прокатимся. Со всеми удобствами.

Со всеми удобствами. Как в ментовке. Или как в морг.

Никонов сел. Машина пахла дешевым одеколоном «Шипром», потом и страхом.

Его страхом.

Они выехали со двора. За окнами проплывала Москва — не его Москва. Грязная, неухоженная. Киоски с надписью «Союзпечать», палатки с челноками, растяжки «МММ — мы поможем вам». Автобусы «Икарус» с копотью на выхлопных. Люди в одинаковых куртках, с одинаковыми сумками-«авоськами», с одинаковым затравленным взглядом.

1993-й. Год, когда убивали за кроссовки. За пачку валюты. За лишний взгляд.

Никонов сжал кулаки. Под ногтями — грязь. Чужая жизнь лезла в него со всех сторон.

Ты — Семён «Тихий». Водитель. Никто. Последний, кто видел Гордея живым.

Братва считает, что ты знаешь, где общак.

Ты не знаешь.

Но тебе не поверят.

И через час тебя повезут в лесополосу.

Он закрыл глаза. В голове — мутная каша из его знаний и памяти чужого человека. И где-то на задворках сознания — странная уверенность.

Он знает, что будет завтра. 21 января 1993 года — что произошло? Что он помнит из истории? Ничего. Только обрывки: дефолт, чеченская, Ельцин, танки… Но даты? Точные даты?

И зачем ему это сейчас, когда «Нива» везет его на смерть?

Машина свернула в промзону. Забор, ржавые ворота, КПП без охранника. Гаражный кооператив.

Место, где говорят «по-душам». Там, где не слышат криков.

Никонов открыл глаза.

— Мы приехали, — сказал Бешеный и улыбнулся золотым зубом.

Глава 3. Запах наличных

Седой ждал их не в гараже.

Никонов — Семён — Тихий ожидал бетонный пол, керосинку, стул посередине, спецназовский фонарь в лицо и вопросы, на которые нет правильных ответов. Вместо этого «Нива» проехала промзону насквозь, мимо гаражей, складов и брошенных ангаров, и остановилась у двухэтажного особняка из красного кирпича. Конец 1980-х постройки, глухой забор, камеры — но не цифровые, старые, объективы «Пеленг» на кронштейнах. На воротах — вывеска «Автотехцентр №7».

Ширма. Под крышей — или баня, или казино, или допросная.

Бешеный выключил двигатель. Тишина. Только дворняга где-то за забором брешет — надрывно, предупреждающе.

— Вылазь, — бросил Бешеный.

Никонов вышел. Ноги не слушались. Чужие ботинки скользили по наледи. Он посмотрел на небо — серое, низкое, январь 1993 года давило тяжестью свинцовых туч.

Если они сейчас поведут меня расстреливать — сопротивляться? Бесполезно. Их четверо, у всех стволы. А в карманах — только «Прима» и чужие воспоминания.

— Не ссы, Тихий, — усмехнулся Монгол, заметив взгляд. — Седой человек конкретный. Если позвал — значит, говорить будет.

Или прощаться.

Их встретил на крыльце здоровяк в кожаном пиджаке. Пистолет на поясе — не в кобуре, а так, за ремень сунули. «ПМ» или «ТТ» — Никонов не разбирался. Но руки Семёна знали. Мускулы непроизвольно сократились, пальцы сложились в захват рукояти.

Не надо. Не провоцируй.

Они прошли внутрь.

Первое, что ударило — запах. Не денег. Нет, он думал, что богатство пахнет дорогим табаком и кожей. Ошибался. Запах наличных — это типографская краска, хлопковая пыль и старый металл. Смесь всего вместе. Особняк внутри оказался офисом: деревянные панели на стенах, тяжелые шторы, на столах — пепельницы с окурками, недопитые стаканы чая, старые газеты «Коммерсантъ» и «Московский комсомолец».

Седой сидел в углу, в кресле. Не за столом — так разговаривают либо с равными, либо с теми, кого уже приговорили.

— Проходи, Тихий, — сказал он без интонации.

Никонов сделал шаг. Потом второй. Остановился в трех метрах.

Седой был старше, чем в прологе. Или просто выглядел старше. Под глазами — мешки, на лбу — глубокая морщина, щеки обвисли. Но взгляд оставался тем же: холодным, пробирающим, как сквозняк в бане.

— Я не буду тебя пытать, — сказал Седой. — Во-первых, некогда. Во-вторых, толку чучело. Ты людей не боишься, Семён. Я же помню, ты в Афгане был. Там такое видел, что мои методы — детский сад.

Правда? Воспоминания Семёна всплыли: кишлак, засада, душманы с ножами, кровь на песке. Да, он видел. Никонов — нет. Но тело помнило.

— Я ничего не знаю про общак, — сказал Никонов голосом Семёна. Чужие слова выходили автоматически, будто кто-то внутри диктовал. — Гордей меня не посвящал. Я водила. Возил, привозил, стоял на стреме. Всё.

Седой кивнул.

— Верю. — Пауза. — Частично. Гордей не дурак был. Он не сказал бы тебе всё. Но ты последний, кто его видел живым. И последний, кто знает, где он прятал ключи.

— Какие ключи? — Никонов искренне не понял.

Седой поднялся. Медленно, с хрустом в коленях. Подошел вплотную.

— От последнего сейфа. Того, что в цеху. Я своими глазами видел, как Гордей туда ушел. Люк за ним захлопнулся. Штыря он грохнул, меня чуть не зацепило. А потом — тишина. Ни звука. Ни выстрела. — Седой затянулся сигаретой. — Эксперты сказали: снизу — подземный ход. Водопровод старая, коллектор. Но туда можно уйти только с другой стороны. Из другого места. Снаружи.

Он выпустил дым в потолок.

— Ты часто возил Гордея. На стройки, в промзоны, на задворки. Ты знаешь эти места. Я не прошу тебя вспоминать — я прошу тебя показать.

Показать. Значит, не убивать сразу. Значит, нужен живым.

Никонов выдохнул. Внутри что-то отпустило — ровно на секунду. Потом сжалось снова.

А если он найдет общак без меня? Если у него уже есть люди, которые ищут? Если он просто проверяет — знаю я или нет? И когда поймет, что нет — пуля в затылок.

— Покажу, — сказал он. — Но мне нужно время вспомнить. Места изменились. Снег, стройки. Я не ориентируюсь.

Седой усмехнулся. Жуткое движение — морщины на лице собрались в жесткую маску.

— Время у тебя есть. До вечера. — Он кивнул Бешеному. — Покажи ему.

Что показать?

Бешеный подошел сзади. Накинул на глаза Никонова плотную черную повязку. Завязал туго.

— Не дергайся, Тихий. Это не для пыток. Это для того, чтобы ты знал своё место.

Звуки: шаги, скрип половиц, открывающаяся дверь. Металлическая. Герметичная. Пахнуло подвалом — бетоном, плесенью, древней водой.

Лестница вниз. Двадцать ступеней. Тридцать. Бетонный пол под ногами. Влажность стопроцентная.