Alec Drake – Попаданец. Общак: Деньги, за которые убивают (страница 4)

Он поднес руку к запястью. Часы исчезли. И браслета не осталось, и загара от ремешка. Чистая кожа.

Куда делись часы, мать их?

Он вскочил. Осмотрел себя.

Одежда… Это были не его джинсы. Не его свитер. Не его ботинки.

Свитер — вязаный, серый, с вытянутыми манжетами. На локтях — заплатки. Кожанка? Нет, болоньевая куртка. Такие носили в девяностых. Дешевая, на синтепоне, с застежкой-молнией, у которой сломан собачка. Джинсы — «Монтана», подделка. Ботинки — «Прощай, молодость», армейские, тяжелые, с тракторной подошвой.

Он опустил руку в карман куртки.

Пачка сигарет. «Прима». Желтая, мятая. Спички — «Ленинградские», наклейка с крепостью. Зажигалки нет.

Он курит? Он никогда не курил. Астматик с детства.

Никонов вытащил пачку, понюхал. Табаком воняло за километр.

— Твою мать, — прошептал он.

Голос. Не его.

Тоньше. Хрипловатый. С южным говорком — растянутые гласные, «г» фрикативное, как в Рязани или южнее.

Это не мой голос. Это мое горло? Мои связки?

Он поднес руки к лицу. Пальцы — не его. Тоньше, костистее, ногти обкусаны. На указательном — татуировка. Примитивная, наколка: перстень с надписью «СЕМЁН». Синими чернилами, иголкой, в СИЗО.

Семён. Ебать. Меня зовут Семён.

В голове что-то щелкнуло — как переключение канала. Хлынула информация. Не его воспоминания. Чужие. Словно кто-то влил в череп кипяток с картинками.

1993 год. Осень. Октябрь или ноябрь. Его — не его — зовут Семён Савельев. Кличка: «Тихий». Потому что неразговорчивый. Водитель. Чушок — шестой уровень в бригадной иерархии. Ниже только шестерки на побегушках.

Бригада Гордея. Того самого. Виктор Гордин, «Гордей». Авторитет. Убит месяц назад на разборе. Сейф. Общак. Пропажа миллионов.

И Семён — последний, кто видел Гордея живым.

Никонов согнулся пополам. Рвотный позыв. Но вырвало только воздухом — в желудке пусто.

— Это не я, — прошептал он чужим голосом. — Я не Семён. Я Виктор. Виктор Никонов. IT-аудитор. 2025 год. У меня квартира в Марьине, кредит в Сбере, полис ДМС…

Слова бились о стены подъезда и гасли, как лампочка под потолком.

Он поднял голову. Над лестничным пролетом — почтовый ящик. Ржавый, вскрытый. На нем номер квартиры: 42. И наклейка с расписанием — поезд «Москва — Симферополь». Январь 1993.

Январь? Но осень же… Сбой.

Календарь в голове не сходился. Воспоминания Семёна говорили об октябре или ноябре. Но наклейка — январь. Значит, январь 1993-го.

Или он ошибся. Или чужие воспоминания врут.

Никонов — Семён — Тихий — попытался встать. Ноги слушались. Но походка изменилась — он заметил: перекат с пятки на носок, легкое косолапие. Армейская выучка? Семён служил? В памяти всплыло: Афган. 1987-1989. Разведрота.

Он водитель. Но он был разведчиком. Умеет стрелять. Умеет убивать.

Никонова затошнило снова.

Он не умел. Он умел считать риски, составлять акты сверки, говорить клиентам «ваша система не соответствует стандартам ИСО». Он не умел стрелять. Он ни разу в жизни не держал оружия.

А Семён держал. И руки Семёна помнят.

Никонов посмотрел на свои новые руки. Татуировка «СЕМЁН» на пальце. Шрам между большим и указательным — ножом, в детстве. Мозоли на ладонях — от баранки, от лома, от лопаты.

— Господи, — выдохнул он. — Это сон. Паническая атака. У меня ЧМТ после удара. Меня везут в Склиф, а я лежу в отключке и вижу черт-те что.

Он ущипнул себя за щеку. Больно. Очень.

Ударил кулаком в стену. Штукатурка посыпалась, побелели костяшки.

Больно. Настоящая боль. Настоящая штукатурка. Настоящий 1993 год.

Или он ебанулся окончательно. Или это правда.

Сверху — на четвертом этаже — хлопнула дверь. Женский голос:

— Сёма? Ты, что ли, шумишь? Опять пьяный?

Соседи. Знают его. Знают Семёна.

Никонов не ответил. Он понимал: голос выдаст. Сейчас любое слово, сказанное его — не его — голосом, но с интонациями IT-аудитора, будет звучать фальшиво.

Он замер. Сделал шаг к выходу из подъезда.

У двери — зеркало. Кривое, в коричневой сетке трещин. Но он увидел.

Парень. Лет двадцать семь. Худой, жилистый. Скулы острые, глаза глубоко посажены, под глазами — синяки. Не от ударов, от недосыпа. Темные, нестриженые волосы, на затылке — косичка? Нет, просто не мытые.

Он никогда не выглядел так. Никогда. Это чужое лицо. Чужая жизнь. Чужой страх.

— Твою мать, — снова прошептал он, вглядываясь в отражение.

Глаза Семёна смотрели на него. Живые. Испуганные.

Его глаза теперь.

В этот момент из подворотни донеслись звуки. Музыка? Нет. Что-то тяжелое, ритмичное. Дворовые колонки. «Комбинация» или «Ласковый май»? Плохо слышно.

И голоса. Мужские.

— Тихий! Слышь, Тихий! Ты где?

Знакомые голоса. Из памяти Семёна выплыли лица.

Бешеный — мелкий, но злой, с золотым зубом.

Монгол — бывший зэк, здоровенный, с бритой головой.

Филя — молодой, еще зеленый, но уже с повадками волчонка.

Свои. Бригада. Искали его.

Никонов отпрянул от зеркала, вжался в стену.

— Вот ты где, сука! — Бешеный зашел в подъезд, улыбался. Но глаза — ледяные. — А мы тебя по всему району ищем. Гордей пропал месяц, а ты ходишь, как неродной. Седой тебя зовет. Есть разговор.

Седой. Тот, кто был на разборе. Кто стрелял в Гордея. Кто теперь контролирует остатки бригады.

— Какой разговор? — спросил Никонов.

Голос дрогнул. Он услышал Семёна. Его интонации, его тембр. Но внутри сидел страх. Не его — или его? Он уже не понимал.

Бешеный приблизился. Шмыгнул носом. Уставился в глаза.

— Ты чего такой? Белый, как стена. И шатает тебя. Шмальнул чего, что ли?

— Не… — Никонов сглотнул. — Не курил.

— Ага, не курил. Ладно, пойдем. Седой ждать не любит.