Alec Drake – Попаданец. Общак: Деньги, за которые убивают (страница 3)

Второй голос, с битой, добавил:

— Семен сказал: если не откроет — ломаем. И чтобы тихо. Соседей не будить.

СЕМЕН.

Никонов отшатнулся от глазка.

Имя ударило больнее, чем шишка на затылке. Он не знал никакого Семена. Никогда не знал. В его жизни не было Семенов с битами и банд в косухах. Он — IT-аудитор, черт возьми! Он сидит в Excel, строит графики рисков, ходит на совещания к заказчикам в «Лукойл».

Но почему тогда ноги стали ватными?

Он посмотрел на журнальный столик. Доллары. Старый телефон. Папиросы. Чужая квартира. Пустота в памяти на два часа.

И дата. 2025 год. Март. Пятница.

День, когда он проснулся на чужом полу.

Шаги стали громче. Они поднимались на его этаж.

Никонов действовал на автомате — профессиональная привычка аудитора: когда система дает сбой, первым делом — сохранить активы. Он сунул доллары за пазуху. Телефон — в карман. Zippo — туда же.

Взгляд упал на книжный шкаф. Одна книга стояла корешком внутрь — будто кто-то специально так поставил. Чистое любопытство дернуло его руку. Он вытащил книгу.

Под ней — ключ. Обычный. На брелоке — номер домофона и адрес. Но не этой квартиры. Другой.

Тайник? Или запасной выход?

Шаги замерли прямо за дверью. Глухой удар кулаком — не в дверь, в стену рядом. Пробный шар.

— Эй, — голос с той стороны. — Открывай, Зубр. Свои пришли.

Зубр. Кто, блин, Зубр?!

Никонов замер. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен в коридоре.

Три секунды тишины.

Потом голос изменился — стал жестче, без игры:

— Семён сказал: «Ты спрятал не свое». — пауза. — Семен сказал: «Верни — и будешь жить».

Никонов посмотрел на экран кнопочной «Нокии». Сообщение. Тот же текст. Дословно.

Этот телефон. Это сообщение. Эта квартира. И они пришли не к IT-аудитору Виктору Никонову.

Они пришли к Зубру.

В дверь постучали. Три раза. Коротко. Деловой стук.

— Зубр, не дури. Открывай. Нам сказали — по-хорошему. Не заставляй нас портить дверь.

Никонов посмотрел на окно. Пятый этаж. Прыгать — глупо. На пожарную лестницу — только через соседнюю квартиру. Выхода нет.

Кроме одного.

Ключ в его руке. Адрес на брелоке.

Пока они ломают дверь, у него есть минута. Максимум две.

Он метнулся к прихожей. Надел чужие ботинки — велики на два размера, но ладно. Схватил куртку с вешалки. Кожаный «бомбер» — не его стиль, тяжелый, пахнет табаком и чем-то металлическим.

Сзади — звук. Не выстрел.

Удар. Первый. Тяжелая нога в дверь. Старый замок скрипнул, но выдержал.

— Ломай, — голос. — Глуши эту паскуду!

Второй удар. Третий.

Никонов рванул к черному ходу. Там, в конце коридора, была еще одна дверь — на лестницу между секциями. Старый советский лаз для дворников.

Он вылетел в темноту, хлопнул дверью. Ржавая лестница, лужи, запах мочи. Пять пролетов вниз — быстро, но тихо.

За спиной — звук рухнувшей двери и мат.

— Сука, нет его! — крик. — Смотрите в окна, он через черный ломанул!

Он не «ломанул». Он просто знал планировку этой хрущевки. Откуда? Он здесь никогда не был.

Никонов выскочил во двор. Снег хрустел под чужими ботинками. Он побежал к гаражам — туда, где в проломе забора была тропинка к метро.

Бежать. Не оглядываться.

За спиной взревели двигатели — два автомобиля. Черные «Приоры» с тонировкой. Фары резанули по спине.

Нашли.

Он шмыгнул в арку. Прыжок через забор. Ладонь в кровь — осколок стекла.

Часы на запястье моргнули снова. Помехи. Сбой.

И на секунду — на короткое мгновение — цифры сменились.

Вместо 22:55 высветилось: 1993. ОСТАНОВЛЕНО.

А потом часы погасли навсегда.

Никонов не заметил. Он бежал по ночной Москве 2025 года, сжимая в кармане ключ от неизвестной квартиры, пачку старых долларов и телефон с угрозой.

И не знал, что через четырнадцать минут он откроет дверь, за которой не будет ни Москвы, ни 2025 года, ни его прежней жизни.

Там будет только темнота.

И звук выстрела.

Глава 2. Очнуться в лихие

Москва, 1993 год. Южное Чертаново. Та же дата. Другой календарь.

Открывать глаза было страшно.

Виктор Никонов знал это чувство — когда боишься увидеть то, что сломает остатки привычного мира. Но держать веки сомкнутыми бесконечно не получится. Воздух был другим. Тяжелым. Холодным. Пахло мазутом, сырой штукатуркой и… сигаретами. Дешевыми. Сладковато-кислый дым «Примы» или чего-то подобного.

Это не его квартира. И не та, вторая, где ломали дверь.

Он лежал на боку. Под щекой — бетонный пол. Или асфальт. Грязно, твердо, мелкий песок въелся в кожу.

Никонов открыл глаза.

Подъезд.

Советская лестничная клетка. Ступени выщерблены, перила крашеные, масляная краска облупилась пластами. На стенах — надписи маркером: «АУЕ» (он знал эту аббревиатуру только из новостей), «Лавруха — проститутка», кривая свастика. Лампочка под потолком — одна на четыре пролета — тускло горит, моргает, гудит трансформатором.

Он в подъезде. Чужом. Полуразрушенном.

Никонов сел. Голова больше не болела — вообще. Ни шишки, ни тяжести. Как будто удара не было. Как будто он не падал на кафель в хрущевке Чертанова.

Не может быть. Только что были часы, сообщение, бег через дворы…