Alec Drake – Попаданец. Общак: Деньги, за которые убивают (страница 2)

Казначей молча разворачивается и идет к выходу. У самой дыры в стене останавливается.

— В морге денег нет, Седой. — Он смотрит на звезды, пробивающиеся сквозь дырявую крышу. — А общак нужен живым. Живым и тихим. Поэтому его ищут. Не убивают.

Пауза.

— Пока.

Он выходит.

Седой остается один в темном цехе. Рядом с трупом Штыря. Над запертым люком, под которым дышит, истекая кровью, человек, знающий слишком много.

На заводской стене кто-то написал баллончиком: «Смерть мусорам». Красная краска течет, как кровь.

Под ней, прямо в пыли, лежит окурок «Примы». Гордеевской.

Глава 1. Двадцать пятый

Москва, 2025 год. Северное Чертаново. 15 марта, 22:47.

Он никогда не думал, что смерть пахнет кофе.

Не горелой проводкой, не бензином, не железом. Кофе. «Якобс Монарх». С молоком. Именно этот запах забивался в ноздри, когда мир рассыпался на битое стекло.

Виктор Никонов открыл глаза и тут же зажмурился. Серо-белый потолок плыл, как в акварели. Голова раскалывалась. Тяжесть в затылке, пульсация в висках, во рту — привкус меди и старой пластмассы.

Больно. Значит, жив.

Он лежал на спине. Холодный кафель вдавливался в лопатки. Левая рука затекла и не двигалась — не от травмы, просто отлежал. Часы на запястье: электронный циферблат моргнул и сложился в цифры.

22:47. ПЯТНИЦА. 14°C.

Никонов заставил себя сесть.

Комната. Двушка-хрущевка. Обшарпанные обои в цветочек, советская люстра с одним уцелевшим плафоном, книжный шкаф на три полки. На стене — календарь за 2025 год. Свой? Не свой. Квартира чужая. Или своя, но… не его.

Что за хрень?

Он попытался восстановить цепочку. Последнее, что помнил: метро, «Новые Черемушки», он идет на встречу с… С кем? Провал. Белое пятно, как на старой фотографии.

Было темно. И звук.

Что-то громкое. Сухое.

Хлопок.

— Выстрел, — прошептал он одними губами.

Сказать вслух — значит признать реальность. А реальность была плоха. Квартира не его. Оружия нет. Телефона нет. Документов нет. В карманах джинсов — пустота и дырка для зажигалки, которой у него никогда не было.

Виктор Никонов, тридцать восемь лет, IT-аудитор, специалист по финансовой безопасности. Женат? Был. Разведен. Детей нет. Квартира в Марьине, машина — Киа, серая, в кредит. Жизнь — серая, в кредит. Коллеги уважают, начальство терпит, девушки не задерживаются.

И кто же в таком контрагента стрелять придет?

Он ощупал себя. Руки целы. Ноги целы. Ребра — больно, но кости вроде не сломаны. На затылке — шишка размером с перепелиное яйцо.

Ударили. Не убили. Ограбили? Идиотизм: в Москве 2025 года грабители бьют по голове, но не забирают часы?

Часы были — дешевый китайский «Смартфит». На запястье. Браслет не поцарапан.

Не ограбление. Не нападение.

Никонов поднялся на ноги. Качнуло, комната поплыла, но он удержался. Подошел к окну. За желтой шторой — ночной двор. Пятиэтажки, гаражи-ракушки, детская площадка с черными качелями. Редкие фонари. Снег в марте — уже грязный, талый.

Это Чертаново. Он узнал панельную башню напротив — на ней до сих пор висела вывеска «Ремонт обуви», хотя мастерская закрылась лет десять назад.

Но как я сюда попал?

Память — как компьютер после зависания. Есть «рабочий стол» (кто он, где работает, какой пароль от почты), но нет «истории посещений» за последние… сколько? Час? Два? Вечер?

Было 22:47. Он шел на встречу в 21:00. Значит, провал почти на два часа.

Никонов перевел взгляд на журнальный столик. Там лежали вещи. Не его. Мужские: портсигар с двумя папиросами, зажигалка «Zippo» с потертостями, старый мобильник — кнопочная «Нокия» 3310, каким-то чудом работающая в 2025-м. Рядом — стопка денег. Доллары. Не новые — образца 1996 года, с мелкими купюрами. На резинке.

Никонов взял телефон. Нажал кнопку. Экран засветился тусклым зеленым. Одно сообщение. Без номера отправителя.

Текст: «Ты спрятал не свое. Верни — и будешь жить. Срок — до полуночи. Адрес тот же»

Он перечитал три раза. Потом — четвертый.

Чей это телефон? Кому адресовано сообщение?

Он хотел набрать 112, но палец замер над кнопкой.

Полиция. Приедут. Увидят доллары, старый телефон, отсутствие документов. Начнутся вопросы: «Гражданин, вы где зарегистрированы? Почему в чужой квартире? Откуда наличные?»

А он не знал ответов.

В этот момент часы на запястье моргнули. Цифры сбились — пошли помехи, как на старом телевизоре. Секунда — и восстановились.

22:52. 14°C.

Пять минут прошло. Пять минут с того момента, как он сел на кафель.

Никонов подошел к двери. Приоткрыл. Коридор. Темно. Пахнет борщом и кошачьим лотком — запах общего тамбура. Соседи есть. Люди есть. Жизнь есть.

Значит, можно уйти. Выйти на улицу. Сесть в метро. Доехать до Марьина. Открыть свою квартиру своими ключами. Лечь спать. А завтра пойти к врачу — черепно-мозговая не шутка.

Он сделал шаг в коридор.

И замер.

Звук.

С улицы. Снизу. Из подъезда.

Тяжелые шаги. Не один человек. Трое. Может, четверо. Поднимаются.

Без лифта — в пятиэтажке лифтов не было. Шаги приближались. Гулкие. Уверенные. Те, кто идет в гости, так не топают. Те, кто идет делать дело, — да.

Никонов бесшумно закрыл дверь. Замер у глазка.

В щели — лестничная площадка. Света нет, но он разглядел силуэты. Трое. В косухах. Один — крупный, с бритым затылком. Второй — ниже, с битой в руке. Бита — бейсбольная, но черная, с намотанной изолентой на рукоятке. Третий — в кепке, руки в карманах. Кто-то курит — огонек сигареты пляшет в темноте.

Они остановились этажом ниже.

Никонов услышал голос. Хриплый, пропитый:

— В тридцатой, говоришь? Где раньше Рахиль жила? — пауза. — Ну, Рахили уже нет. Там теперь мусор какой-то новый. — голос понизился до шепота, но в подъезде акустика — убийца. — Стучать или ломать?

Второй, с битой, ответил:

— Стучать. Он должен понять по-хорошему. Сказали же: он наш.

Он наш.

У Никонова внутри все сжалось в ледяной ком.

Ошиблись дверью. Сейчас поймут, позвонят, извинятся. Ну, бывает.