Alec Drake – Попаданец. Общак: Деньги, за которые убивают (страница 1)
Alec Drake
Попаданец. Общак: Деньги, за которые убивают
Пролог. Убрать Гордея
Брызги жидкой грязи летят из-под колес «Волги»-темно-синей, почти черной. Машина ныряет в распахнутые ворота, тормозит у цеха с выбитыми стеклами. Глушат фары за двести метров до въезда — правило ночных стрелок: свет убивает первым.
Виктора Гордина, которого даже шестерки за глаза называют «Гордей», привозят на разбор двое. Обычно он ездит с четырьмя стволами, но сегодня — доверие. Или смертельная усталость. В свои сорок семь он выглядит на шестьдесят: серая кожа, мешки под глазами, пальцы в никотине. Говорят, за прошлый месяц он пережил три покушения. Два откинул. Третьего ждет сегодня.
— Стой здесь, — бросает он водителю. Голос — как скрежет бетономешалки. — Если через час не выйду — вали в управу, скажешь… — он замолкает и выдыхает дым прямо в тонированное стекло. — Впрочем, некому уже говорить.
Его война длилась четыре года. Началась с захвата первого ларька на Черкизовском, превратилась в контроль над наркотой, нефтью и мясом. Теперь от него хотят избавиться все.
«Свои» — потому что общак, который он хранит, стал слишком жирным. «Чужие» — потому что слишком многих перешел дорогу. «Сверху» — потому что знает имена тех, кто баллотируется в Думу на его деньги.
Сейчас в цехе его ждут трое. Мирный разбор. Дележ.
Гордей заходит не через центральный вход — через дыру в стене, завешанную ржавым железом. Фонарика нет. Он идет на звук — капли воды с потолка, шорох шин по битому кирпичу. Пахнет гарью, мазутом и древней смертью.
В центре цеха — стол из двух досок на бочках. Керосиновая лампа. Пламя пляшет, выхватывает из темноты три фигуры.
Первый. «Штырь». Молодой, но жилистый. Его люди уже с вечера взяли в кольцо периметр. Пальцы нервно перебирают четки. Он за свое место — рубль.
Второй. «Седой». Старая гвардия. Ему пятьдесят, он помнит еще советский фарцовочный беспредел. Сидит, закинув ногу на ногу. Абсолютно спокоен. Такие не кидают — они смотрят.
Третий. Незнакомец. Гражданский пиджак, стрижка под машинку. Без клички. Но Гордей знает, кто это. Казначей. Человек, который ведет счета тех, кто стоит над схемой. Его присутствие означает только одно: живыми они отсюда выйдут не все.
— Садись, Гордей, — кивает Седой на пустую бочку.
Гордей не садится. Останавливается в двух метрах от лампы. Свет бьет ему в спину — лицо тонет в тени. Умный ход. Никто не увидит его глаз. А глаза сейчас — самое опасное оружие.
— Говори, — цедит он.
Штырь взрывается первым.
— Ты охренел, старый?! Мне мои люди докладывают: склад на Рязанке опустел! Восемьсот тысяч баксов, мать твою! Куда дел?!
Гордей молчит.
Седой поднимает руку. Жест — успокойся.
— Мы не базарные бабы, Сережа. — Голос Седого мягкий, вкрадчивый. — Гордей — человек серьезный. У него все по полочкам. Верно?
Гордей кивает.
— Верно. Только полочки эти сегодня горели, Седой. — Он делает шаг к столу. — На Рязанке была засада ГБ. Пятого числа. Мои два человека легли. Я успел вывезти только половину.
— Половину? — Штырь вскакивает. Бочка под ним опрокидывается. — Ты, падла, нас за лохов держишь?! Половину он вывез! А куда? На твою хату? В Одессу к теще? Я знаю такой фокус: сначала пожар, потом пропажа, потом — здравствуй, новая жизнь в Испании.
Он хватается за пояс. Не за ствол — за нож. Нож — личное. Показатель.
Седой не двигается. Его глаза — холодные щелки — смотрят на Казначея.
Казначей впервые подает голос. Тихий. Почти шепот.
— Где общак, Гордей?
В цехе становится тихо. Так тихо, что слышно, как где-то на крыше воркует голубь. Живой голубь на мертвом заводе.
Гордей смотрит на Казначея. Секунду. Две.
— Банк «Империал», — говорит он. — Третий счет. Резервный. По доверенности на имя… — он замолкает, словно сплевывает кость. — На имя покойного Гриценко. Которого вы, Седой, замочили в прошлом месяце. Теперь ключ в могиле.
Ложь. Или правда?
Никто не знает. Кроме Гордея.
В этот момент Штырь делает ошибку. Достает нож.
— Ты покойник, Гордей. — Он обходит стол. — Скажешь, где бабки, — умрешь быстро. Не скажешь — я тебя, падлу, резать буду сутки. У меня опыт есть. В Чечне…
Он не договаривает.
Вспышка.
Гордей бьет первым. Маленький «ТТ» — бесшумный? Нет. Рев выстрела режет уши, разбивает лампу. Цех погружается во тьму.
Штырь падает с пробитой гортанью. Хрипит, заливая грязную землю кровью.
Седой уходит в перекат. Достает ствол. Казначей — не двигается.
Темнота. Трое живых. Один мертвый.
— Теперь и правда покойник, — голос Гордея звучит из темноты. — Только не я, Штырь. Ты.
Седой стреляет наугад. Пуля вжикает в кирпич. Вторая — в железо.
Голос Гордея переместился. Он знает этот цех. Он его изучил год назад, когда закладывал последний сейф.
— Седой, ты умный мужик, — говорит тьма. — Зачем тебе этот раздел? Ты знаешь, что там, за деньгами? Имена. Люди тех, кто командует уже сейчас, через пять лет станут кремлевскими. Они не простят, если их вскроют.
Пауза.
— А ты, Казначей, — продолжает Гордей, — ты-то вообще не при чем. Ты просто посыльный. Передай своим: общак в надежном месте. Не для этих козлов. Для тех, кто первым скажет: «Война кончилась».
Седой стреляет в третий раз. Пуля попадает во что-то металлическое. Лязг.
А потом — звук, которого никто не ждал.
Скрежет. Гидравлика. Тяжелая стальная дверь.
Гордей вскрыл схрон. Прямо в полу цеха. Тот самый сейф, которого никто не ждал. Потому что все искали тайник в стенах, под землей, в машинах. А он был здесь. В цеху, где каждый месяц мокрухи резали.
Седой бросается на звук. Темнота, черт бы ее побрал!
Он успевает увидеть квадрат люка. Ступеньки вниз.
И лицо Гордея. На секунду освещенное тусклой лампочкой из подпола.
На лице — улыбка. Страшная. Обреченная.
— Прощай, Седой.
Гордей захлопывает дверь.
Седой успевает выстрелить. Пуля входит в щель, рикошетит от железа — и бьет Гордея в плечо. Но тот уже падает вниз, в темноту.
Казначей включает зажигалку. Маленький огонек выхватывает люк. Стальной. Бронированный. С кодовым замком, который открывается только изнутри.
— Ушел, — спокойно говорит Казначей. — Прямо из-под носа. Как сквозь землю.
Седой пинает люк. Бесполезно.
— Найди его! — орет он. — Подними ментов, ГБ, бомжей, чертей! Он унес наш общак! ВСЕ! Он десять лет собирал — и все под себя!
Казначей тушит зажигалку.
— Не ори, Седой. — Голос спокойный, почти безразличный. — Он не унес. Он спрятал. И теперь он единственный, кто знает, где.
— А я знаю, где он будет через сутки, — рычит Седой. — В морге.