Alec Drake – Попаданец. Me-262: последний шанс рейха (страница 4)

— Башня, «Тринадцать» села. — Голос не дрожал, хотя внутри всё тряслось. — Машина в порядке.

— Принял, «Тринадцать». Заруливай на стоянку.

Фридрих выключил двигатели. Свист стих, и наступила та самая тишина — плотная, как вата. Он сидел в кабине, глядя на мёртвые приборы, и не мог пошевелиться.

Я это сделал. Я полетал на Me-262.

За иллюминатором уже бежали механики. Кто-то хлопал по фюзеляжу, кричал: «Gut gemacht!». Старый седой открыл фонарь, заглянул в кабину.

— Ну как, герр обер-лейтенант? Понравилась?

Фридрих снял шлемофон. Вытер пот со лба.

— Она… быстрее, чем я думал.

— Это не скорость, — усмехнулся механик. — Это так, прогулка. Вот когда встретите «Мустанги» — тогда поймёте, что такое скорость.

Фридрих ничего не ответил. Он выбрался из кабины, спустился по стремянке. Земля под ногами была твёрдой, надёжной. Но в груди всё ещё дрожала вибрация турбин.

Он обернулся. Белая «тринадцать» стояла на бетонке, паря из сопел остатки горячего воздуха. Живая. Злая. Красивая.

Последний шанс рейха, — подумал Фридрих. — И мой последний шанс выжить.

Вечером, когда он сидел в столовой и пил настоящий кофе (трофейный, из запасов майора), в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Фридрих, не оборачиваясь.

Вошёл тот самый молодой ефрейтор, который выдавал ему вещи. Лицо бледное, глаза бегают.

— Герр обер-лейтенант, вас спрашивают. — Он сглотнул. — Там… из Берлина. Приехали.

— Кто именно?

— Не знаю. Но у них чёрная форма. С серебряными петлицами.

Фридрих поставил кружку.

Грейф. Или его люди.

Он поднялся. Поправил воротник. Посмотрел в зеркало — на чужое лицо, которое теперь стало своим.

— Пусть входят.

Дверь открылась, и в столовую шагнул высокий человек в длинном кожаном пальто. Тот самый — из пролога. В пенсне, с холодными глазами. За ним — двое здоровенных эсэсовцев с автоматами.

— Добрый вечер, герр обер-лейтенант. — Голос мягкий, вкрадчивый. — Разрешите представиться: штандартенфюрер Грейф, имперское министерство авиации. У меня к вам несколько вопросов.

Он вытащил папку. Положил на стол. Открыл.

Фридрих увидел свою фотографию. Ту, с аусвайса. И рядом — другую. Снимок, сделанный с расстояния, через забор. На нём он стоял у ангара и разговаривал с механиком.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся Грейф. — Это просто проверка. Всего лишь проверка. — Он щёлкнул зажигалкой, закурил. — Ответьте мне на один маленький вопрос, герр обер-лейтенант. Откуда вы так хорошо знаете русский язык?

Фридрих замер.

— Я воевал на Восточном фронте, — сказал он ровно. — Там и выучил.

— О да, — кивнул Грейф. — Но мы проверили ваше личное дело. Вы учили русский в школе. Три года. Базовый уровень. — Он выпустил дым в потолок. — А сейчас вы говорите на нём как носитель. Без акцента. С правильными оборотами. Как это объяснить, герр обер-лейтенант?

В столовой повисла тишина. Слышно было, как за стеной капает вода из крана.

Фридрих сжал кулаки под столом.

Первый звонок. И не последний.

Он медленно поднял глаза.

— В лагере, штандартенфюрер, — сказал он ледяным тоном. — У партизан. Там быстро учишься. Или учишь языки, или учишься умирать.

Грейф смотрел на него долго. Очень долго. Потом убрал папку, затушил сигарету.

— Возможно, — сказал он. — Возможно. Мы ещё вернёмся к этому разговору, герр обер-лейтенант.

Он кивнул своим людям. Те развернулись и вышли. Грейф задержался на пороге, обернулся.

— И ещё, — сказал он. — Берегите «белую тринадцать». Она нам ещё пригодится. — Усмехнулся. — Всем нам.

Дверь закрылась.

Фридрих остался один.

Он подошёл к окну. Чёрный «Опель-Капитан» отъезжал от казармы, унося с собой гестаповскую тень.

А на стоянке, в свете прожекторов, стояла Me-262. Белая, с разведёнными крыльями. И ждала.

Она всегда ждала.

Глава вторая. Юнкерс и гестапо

Совещание назначили на десять утра в здании штаба — серой двухэтажной коробке, которую лётчики между собой называли «бункер». Фридрих пришёл за пятнадцать минут. Выспаться не удалось — после визита Грейфа он ворочался до трёх, прокручивая в голове каждое слово.

«Вы говорите на русском как носитель».

Он знал, что это слабое место. Но не думал, что его вычислят так быстро. Грейф — не просто педантичный эсэсовец. Он опасен. Слишком умён для своей формы.

В приёмной уже толпились. Лётчики в кителях с наградами, штабные крысы с портфелями, несколько человек в штатском — вероятно, из министерства авиации. Фридрих встал у окна, делая вид, что изучает карту погоды.

— Бах?

Он обернулся. Перед ним стоял невысокий полноватый мужчина в дорогом костюме, с тростью в руке. Лицо — усталое, испитое, но глаза живые, цепкие. В них горел холодный, расчётливый ум.

— Профессор Мессершмитт, — представился мужчина, не протягивая руки. — Вы — тот самый лётчик, который облетал «белую тринадцать»?

— Так точно, господин профессор.

— Хорошо. — Мессершмитт окинул его взглядом, будто оценивая годность детали. — Я читал ваш отчёт. Пишете грамотно. Но один момент меня заинтересовал.

Он открыл папку, которую держал под мышкой. Ткнул пальцем в строчку.

«На высоте 6000 метров при резком броске газа правый двигатель демонстрирует задержку выхода на режим до 2 секунд. Требуется доработка топливной автоматики».

— Откуда вы знаете про топливную автоматику? — спросил Мессершмитт. В голосе — не подозрение, скорее любопытство. — Мои инженеры бились над этой проблемой три месяца. А вы, лётчик-истребитель, за один полёт ставите диагноз.

Фридрих внутренне сжался. Прокол.

— Я интересуюсь техникой, господин профессор. — Он постарался, чтобы голос звучал ровно. — И потом, на Восточном фронте приходилось ремонтировать свои машины. Часто своими руками.

Мессершмитт хмыкнул. Не то поверил, не то решил оставить вопрос на потом.

— Ладно. Пойдёмте. Нас ждут.

Зал заседаний оказался тесным — человек на двадцать. Стол — полированный, с гербом рейха посередине. У стен — портреты Гитлера и Геринга. Пахнет кожей, табаком и страхом.

Фридрих сел в конце стола. Рядом — Бреннер, командир эскадрильи. Напротив — двое из RLM (Reichsluftfahrtministerium, имперское министерство авиации) с кислыми лицами. Во главе стола — пустое кресло.

— Кого ждём? — шепнул Фридрих.

— Грейфа, — так же тихо ответил Бреннер. — Он сегодня главный. Мессершмитт — так, приглашённый эксперт.