Alec Drake – Попаданец. Me-262: последний шанс рейха (страница 3)

Фридрих перелистнул страницу и похолодел.

«18.09.1943 — сбит Ил-2 (район Орши). Подтверждено.

23.09.1943 — сбит Ил-2.

27.09.1943 — сбит Ла-5.

04.10.1943 — сбит Пе-2.

…»

Четырнадцать сбитых за три недели. Это был не просто ас. Это был снайпер. Хладнокровный, расчётливый убийца, который знал слабые места русских машин лучше, чем свои собственные молитвы.

И ты теперь он.

Фридрих закрыл дело. Посидел, глядя в пустую кружку. Потом встал, подошёл к окну.

На аэродроме горели прожекторы. Белая «тринадцать» стояла на стоянке, и механики в свете фар возились у её турбин. Фридрих видел, как один из них, молодой парень с повязкой на руке, снимал капот и тыкал отвёрткой в сопло.

Jumo 004. Турбина с осевым компрессором. Семь камер сгорания. Ресурс — двадцать пять часов. Потом — замена.

Он знал эти цифры наизусть. Знал, что двигатели глохнут при резком броске газа. Знал, что самолёт падает при сваливании в штопор — восстановить невозможно. Знал, что немецкие лётчики гибли чаще от отказов техники, чем от пуль союзников.

И всё равно — он хотел лететь.

Не потому, что верил в рейх. Не потому, что ненавидел русских (сам был русским, чёрт возьми!). А потому, что Me-262 была совершенством. Мечтой, воплощённой в металле. И прикоснуться к ней, почувствовать, как она дрожит на взлёте, как поёт на сверхзвуке — это стоило любого риска.

Даже риска быть разоблачённым.

Ночью ему приснился сон.

Он стоял в кабине, но не своей — а той, из прошлой жизни. «Боинг-307» падал. Коля Серебров кричал: «Прыгай!», а он не мог отстегнуть ремни. Земля приближалась. И вдруг вместо земли — вода. Чёрная, холодная, как космос.

А из воды выплыла Анна. Та самая — с фотографии. Светлые волосы прилипли к лицу, глаза широко раскрыты.

— Ты убил моего мужа, — сказала она по-русски. Чисто, без акцента. — Ты занял его место. Но я узнаю. Обязательно узнаю.

Фридрих проснулся в холодном поту.

За окном всё так же горели прожекторы. Где-то завывал мотор — не реактивный, поршневой. Механики возились с «тринадцатой». Жизнь продолжалась.

Он сел на кровати, обхватил голову руками.

Анна. Жена. Советская разведчица? Или просто женщина, которая ждёт мужа домой?

Он не знал. Но чувствовал: встреча с ней неизбежна. И тогда игра станет по-настоящему опасной.

Утро пришло серое, промозглое, без снега. Фридрих поднялся в пять. Выпил эрзац-кофе — горький, с цикорием. Надел лётный комбинезон — тесноватый в плечах, но в остальном по размеру.

Бреннер ждал у ангара.

— Сегодня без стрельбы, — сказал он, протягивая планшет с картой. — Просто облет. Наберёшь три тысячи, пройдёшь над полигоном, сядешь. Понял?

— Понял.

— И ещё. — Майор понизил голос. — Вчера вечером приходили из гестапо. Спрашивали про тебя. Про твоё прошлое. Я сказал, что ты нормальный лётчик. Но Грейф — он как пиявка. Не даст покоя, пока не проверит.

Фридрих кивнул. Молча.

Он подошёл к самолёту. Механик, старый седой, уже сидел в кабине — проверял приборы. Увидев лётчика, вылез, козырнул.

— Машина готова, герр обер-лейтенант. Турбины прогреты, топливо — полный бак. Желаю удачи.

— Спасибо.

Фридрих полез по стремянке. Кабина оказалась тесной — куда уже, чем в поршневом «Фокке-Вульфе». Кресло — жёсткое, без амортизации. Приборная доска — знакомая до боли: указатель оборотов, температура выхлопных газов, расход топлива. Всё как на схемах из учебников.

Он пристегнулся. Надел шлемофон. Проверил ларингофоны.

— Башня, я — «Белый-тринадцать». К запуску готов.

— Вас понял, «Тринадцать». Разрешаю запуск. Будь осторожен, Фриц. Не гони сразу.

Фридрих усмехнулся.

Не гони.

Кнопка запуска — под правым большим пальцем. Он нажал.

За спиной — ничего. Тишина. Потом — свист. Высокий, нарастающий, похожий на вой волка. Турбина №1 раскручивалась, и вместе с ней росла вибрация — мелкая, злая, будто самолёт пытался стряхнуть с себя пилота.

Потом — вторая.

Рёв стал невыносимым. Фридрих вжал голову в плечи, хотя знал — это норма. Так и должно быть.

Он отпустил тормоза.

Me-262 покатилась.

Разбег был долгим. Дольше, чем он ожидал. Самолёт не хотел отрываться от земли — прижимался, упирался, будто боялся высоты. Фридрих тянул штурвал на себя, чувствуя, как напрягаются мышцы.

Скорость — 180… 200… 220…

Нос пополз вверх. Ещё рывок — и колёса оторвались от бетонки.

И тут же навалилась тишина.

Нет, двигатели ревели — но как-то иначе. Отстранённо, будто где-то далеко. Фридрих понял: это скорость. Они уже летели так быстро, что звук не поспевал за ними.

400 км/ч. 500. 600.

Высота росла как на дрожжах. Me-262 лезла вверх под шестьюдесятью градусами, и это не казалось подвигом — это было естественно. Самолёт рвался в стратосферу, как голодный зверь к добыче.

Фридрих перевёл дыхание.

— Башня, я — «Тринадцать». Набор высоты, всё штатно.

— Принял, «Тринадцать». Доложи о достижении эшелона.

— Вас понял.

Он посмотрел вниз. Лехфельд уже превратился в игрушечный аэродром — полоски бетона, точки ангаров, ниточки дорог. Дальше — лес, река, поля. И ни одного облака.

Небо было пустым.

Слишком пустым.

Фридрих знал, что это значит. Союзники не летают из-за погоды. Но немцы — летают. И каждый такой вылет — игра в русскую рулетку. В любой момент в переговорнике может раздаться крик: «Ахтунг, яки!»

Но сегодня было тихо.

Он выполнил вираж. Самолёт слушался — туговато, с креном, но без срывов. Попробовал кабрирование — рывком поднял нос, сбросил скорость. Двигатели чихнули, но не заглохли.

Хорошая машина. Лучше, чем в отчётах.

Через двадцать минут он зашёл на посадку. Выпустил шасси — с глухим ударом, будто самолёт вздохнул. Выровнял. Коснулся полосы — мягко, как котёнок.

Пробег. Торможение. Тишина.