Alec Drake – Попаданец. Me-262: последний шанс рейха (страница 1)

Alec Drake

Попаданец. Me-262: последний шанс рейха

Пролог. Чёрный дрозд над Эльбой

Небо над Эльбой горело.

Не закатом — настоящим, жидким керосиновым огнём. С высоты восемь тысяч метров это выглядело почти красиво: десятки факелов, медленно падающих в серую апрельскую муть. «Летающие крепости» B-17 горели как спички. Каждая такая спичка — десять человек.

Алексей Туманов знал это слишком хорошо.

Он не был пилотом. Он был историком авиации. Кандидат наук, доцент, автор монографии «Реактивный прорыв: от Люфтваффе до НАТО». Но сейчас, вжатый в кресло правого лётчика «Боинга-307» (борт RA-42319, перегоночный рейс «Вашингтон — Москва», транзит через Штази), он проклинал свою страсть к винтажной авиации.

Зачем я согласился на этот чартер? — мелькнула шальная мысль. Зачем сказал тому седому полковнику: «Да, я знаю эту машину, я на симуляторе её облетал»?

Вместо ответа — удар. Снова.

— Лёша, бросай штурвал! — заорал командир, Коля Серебров, пытаясь парировать пике. — Гидравлика убита!

Алексей не бросил. Он тянул на себя рычаг триммера, чувствуя, как сухожилия трещат. За бортом, на высоте три километра, мелькнул последний ориентир — изгиб Эльбы у Торгау. Там, внизу, через три недели встретятся союзники. Но они не успеют.

Мотор №2 чихнул пламенем и отстрелил лопасть. Винт, как циркулярная пила, врубился в фюзеляж. Алексей услышал, как за спиной закричал техник — и сразу замолк.

— Прыгай! — Коля уже отстёгивал ремни.

Алексей дёрнул ручку аварийного сброса двери. Никак. Заело.

«Боинг» перевернулся. Теперь земля была сверху. Чёрные поля, редкие деревни, серый свинец Эльбы. И — тишина.

Странная, ватная тишина, когда перестают орать моторы. Только ветер свистит в рваной обшивке.

Конец, — подумал Алексей спокойно, как на лекции. Инфаркт миокарда от перегрузки. Или удар о землю. Второе быстрее.

Он не успел испугаться.

Удар был такой силы, что мир разлетелся на молекулы. Потом — тьма. Потом — боль в зубах, будто все пломбы вырвало с корнем.

И — свет. Резкий, белый, зимний.

— Herr Oberleutnant? Oberleutnant Bach! Вы слышите меня?

Голос говорил по-немецки. С баварским акцентом.

Первое, что увидел Алексей — стальное небо. Низкое, лохматое, декабрьское. Потом — силуэт человека в кожаном пальто и меховом шлеме. У него было лицо усталого фельдфебеля и глаза, которые видели Сталинград.

— Вас подбросило на кочке, — сказал фельдфебель, помогая сесть. — Мотор забарахлил, вы ударились головой о прицел. Но машину мы спасли. «Швальбе» стоит в ангаре.

Алексей моргнул. Он сидел на мокрой траве. Рядом, метрах в десяти, замерла алюминиевая стрекоза с широкими, как крылья ласточки, плоскостями. Два мотора под крылом — не поршневые, нет. Турбореактивные Jumo 004. Воздухозаборники приоткрыты, выхлопные сопла — чёрные от копоти.

Me-262.

Он узнал её сразу. По изгибу фонаря кабины, по характерному «горбу» фюзеляжа, где стояли пушки. Собственными руками трогал такой в Монино. Но там, в музее, машина пахла пылью и формалином.

Эта пахла авиационным керосином, гарью и потом.

— Что… — голос не слушался. Алексей хотел спросить: «Кто вы? Где я?», но из горла вырвалось другое, на чистом немецком: — Was ist mit der Hydraulik, Feldwebel?

Он не знал этого языка. Ну, то есть знал — читал техническую документацию. Но сейчас он говорил на нём как на родном. Без акцента. Без запинки.

— В порядке, герр обер-лейтенант. — Фельдфебель протянул флягу. Шнапс обжёг горло, и вместе с болью пришли… картинки.

Чужие картинки.

Лицо женщины. Анна. Светлые волосы, папиросная бумага кожи.

Комната в Штральзунде. Обои в цветочек. Пианино.

Рука с биноклем. В прицеле — Ил-2. Нажатие на гашетку. Трассеры.

Алексей выгнуло, и он блеванул прямо на траву.

— Эй, эй! — фельдфебель схватил его за плечи. — Контузия, я же говорил. Вам в лазарет, герр обер-лейтенант. Фридрих, вы слышите?

Фридрих.

Не Алексей. Фридрих Бах. Обер-лейтенант Люфтваффе. Кавалер Рыцарского креста. Ас. Убийца.

И — он.

Он посмотрел на свои руки. Молодые руки, без шрамов от скальпеля (он же оперировал аппендицит в 2019-м?). На обшлаге кителя — нашивка. Свастика.

Внутри всё оборвалось.

Я попал. Я настоящий попал. В 1944 год. В лётчика. В нациста.

А фельдфебель уже поднимал его, отряхивал брюки и бормотал:

— Хорошо, что вы вырулили на рулежку, герр обер-лейтенант. А то Грейф уже интересовался. Этот из гестапо всё время крутится. У него чутьё, как у собаки.

Алексей — нет, Фридрих — поднял голову.

Вдали, у ангара, стоял чёрный «Опель-Капитан». Рядом — двое в штатском. Один, высокий, в пенсне, курил и смотрел прямо на них.

Взгляд сквозь оптику. Оценивающий. Холодный.

И в этот момент Алексей (Фридрих? уже не важно) понял три вещи.

Первое: он знает, как летать на Me-262. Все нюансы. Все «детские болезни». Потому что писал о них диссертацию.

Второе: он знает, что этот самолёт — последний шанс рейха. И если немцы запустят его в серию правильно, война затянется ещё на два года. Атомная бомба упадёт не на Хиросиму, а на Берлин.

Третье: его настоящее имя, его прошлая жизнь — всё, чем он был — сгорело в небе над Эльбой. Теперь есть только ложь, стальные крылья и человек в пенсне, который уже чувствует запах предательства.

Фельдфебель оглянулся и тихо сказал:

— Идите в столовую, герр обер-лейтенант. Я скажу, что вы в сортире. А завтра — испытательный полёт на форсаже. Мессершмитт лично приедет.

Алексей кивнул. Встал. Расправил плечи, чувствуя, как чужой мундир ложится по телу — идеально, будто шили на него.

— Завтра, — повторил он по-немецки. — Gut.

И пошёл к ангару. Мимо «Опеля». Мимо человека в пенсне.

Тот выпустил струю дыма и улыбнулся. Только губами. Глаза не улыбались.

— С возвращением, герр обер-лейтенант, — сказал он на прощание. — Мы так боялись, что вы разобьёте нашу птичку.

Алексей не обернулся. Но на затылке зашевелились волосы.

В его новой жизни — в этой жизни — гестапо никогда не желает доброго возвращения.

Он зашёл в туалет при столовой. Закрыл за собой щеколду. Сел на корточки между бетонной стеной и ржавым бачком.

Тряслись руки. Не от страха — от осознания.

В кармане кителя лежал аусвайс. Фотография: не его лицо, но теперь это его лицо. Подпись: «Bach, Friedrich. Oberleutnant. 22.06.1920, Nürnberg».

Родился за день до нападения на СССР. Ирония, блядь.

Он вытащил телефон.