Alec Drake – Попаданец. Март 1945. Пропавший генерал (страница 4)

— Далеко? — спросил я.

— Час езды, — ответил сержант, не глядя на меня. — Приказано доставить быстро, но без лишнего внимания.

Без лишнего внимания. Значит, туда, где не ждут гостей.

Я попытался угадать, куда мы едем. Штаб армии? Особый отдел? Или что-то более секретное?

Вспомнил Корнилова: «СМЕРШ рвёт и мечет».

СМЕРШ.

Смерть шпионам.

В моём времени об этой организации ходили легенды. Кровавые, страшные, полуправдивые. Но одно было известно точно: если тебя вызывают в СМЕРШ, назад ты возвращаешься редко. И почти никогда — своими ногами.

Я постарался успокоиться. У меня есть козырь. Я знаю то, чего не знают они. И если они хотят найти Кузнецова — им нужен кто-то, кто понимает, с кем они имеют дело.

Или не нужен?

Мысль о расстреле была настолько реальной, что я почувствовал, как пересохло в горле.

— Приехали, — сказал сержант.

Мы остановились у двухэтажного кирпичного здания — уцелевшего, с целыми стёклами, обнесённого колючей проволокой. На воротах — ни таблички, ни указателя. Только часовые с автоматами, которые смотрели на подъезжающую машину так, будто ждали именно нас.

— Вас проводят, — сержант кивнул на ворота.

Я вышел из машины. Ноги слушались плохо, но я заставил себя идти ровно, не оглядываясь.

Часовые пропустили меня без слов. Один из них — старший, с нашивками лейтенанта — молча показал рукой направление: в здание, на второй этаж.

Внутри пахло побелкой, мастикой для пола и чем-то ещё — кислым, тревожным. Коридоры были пусты, но я чувствовал, что за каждой дверью кто-то есть. Следят. Оценивают.

Дверь в конце коридора оказалась не заперта. Я толкнул её и вошёл.

Кабинет был обставлен скупо: стол, три стула, железная печка-буржуйка в углу, портрет Сталина на стене. Никаких окон. Лампы под потолком горели тускло, жёлтым светом.

За столом сидели двое.

Первый — полковник, сухой, поджарый, с лицом, которое не выражало ровным счётом ничего. Форма сидела на нём как влитая, петлицы блестели свежей чисткой. Второй — майор, помоложе, с быстрыми, цепкими глазами и блокнотом в руках. Протоколист, понял я. Или палач. Иногда это одно и то же.

— Майор Попов, — полковник не спросил, утвердил. — Проходите. Садитесь.

Я сел на стул напротив. Спинка жёсткая, неудобная. Сделано специально, чтобы человек не расслаблялся.

— Меня зовут полковник Серебряков, — представился он. — Начальник особого отдела седьмой армии. Вы меня, разумеется, знаете.

Я не знал. Но кивнул.

— Знаю, товарищ полковник.

Серебряков помолчал. Изучал меня. Взгляд у него был тяжёлый, вязкий — такой бывает у следователей, которые привыкли добиваться правды не словами, а одним присутствием.

— Два дня назад, — начал он медленно, — вы попали под артобстрел под Фридрихсфельде. Были контужены. Потеряли сознание. Лежали без памяти несколько часов. В госпиталь не пошли — отказались. Предпочли вернуться в расположение части. — Он сделал паузу. — Это правда?

— Так точно, — сказал я. — Чувствовал себя нормально. Решил, что госпиталь ни к чему.

— А вот врачи решили иначе, — Серебряков выдвинул ящик стола, достал оттуда листок. — Медицинское заключение: контузия средней тяжести, потеря памяти, нарушение речи, неадекватное поведение. — Он поднял глаза. — Врач записал, что вы говорили на немецком языке без акцента и называли координаты объектов, которых не было на карте. Как это объяснить, майор?

Я молчал.

Потому что объяснить это было невозможно. Не так, чтобы они поверили.

— Я жду, — Серебряков не повышал голоса, но от этого становилось только страшнее.

— Немецкий я знаю, — сказал я наконец. — Учил в академии.

— В какой академии, майор? Вы окончили пехотное училище в сорок первом. В программе не было немецкого языка.

Он знал мою биографию. Значит, это не простой допрос. Это допрос человека, которого уже проверили по всем статьям.

— Я занимался самостоятельно, — ответил я. — Мне это помогло на фронте.

Серебряков усмехнулся. Холодно, без тени веселья.

— Помогло, говорите. — Он откинулся на спинку стула. — А координаты? Откуда вы знали про немецкую батарею за лесом, если её не было на карте? Карту составляли разведчики. Они ходили туда двое суток. А вы назвали координаты с закрытыми глазами, лёжа в лазарете. Как?

Внутри всё сжалось.

Я попался. Слишком много совпадений, слишком много странностей. В моём времени люди за меньшее получали пулю в затылок.

— Не знаю, — сказал я. — Просто… увидел. Может быть, слышал от разведчиков.

— Вы не слышали, майор. — Серебряков наклонился вперёд, и его голос стал тихим, почти ласковым. — Мы проверили. Ни один разведчик не давал вам этих координат. Никто. И всё же вы знали. Вы знали то, чего знать не могли.

Он помолчал.

— Как, например, знали, что генерал Кузнецов исчез. Вы сказали об этом санитару в лазарете, когда были без сознания. Сказали: «Кузнецова взяли. Без него Берлин не взять». — Глаза Серебрякова сузились. — Откуда, майор? Откуда вы могли знать об исчезновении, о котором доложили только через двенадцать часов?

Вот оно.

Я не просто попался — я попался капитально. Сказал во сне. В бреду. Там, где контроль сознания не работает.

— Я не помню, — сказал я.

— Не помните, — повторил Серебряков. Он переглянулся с майором-протоколистом. — А помните ли вы, майор, что за разглашение секретных сведений в военное время полагается расстрел?

Я молчал.

В блиндаже стало тихо. Слышно было только, как потрескивает буржуйка да где-то за стеной шагает часовой.

— Но я не буду вас расстреливать, — сказал вдруг Серебряков.

Я поднял глаза.

Полковник смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Не злость. Не подозрение. Скорее — любопытство. Хищное, опасное любопытство.

— Потому что вы нужны мне живым, — продолжил он. — Вы знаете то, чего не знают другие. Вы говорите на немецком как носитель языка. Вы ориентируетесь на местности так, будто родились здесь. И вы — адъютант генерала Корнилова, который лично поручился за вас.

Корнилов поручился.

Значит, он знал, что меня вызовут. И подготовил почву.

— Я даю вам задание, майор Попов, — Серебряков положил на стол жёлтую папку. — Вы войдёте в поисковую группу. Официально — как представитель штаба армии. Неофициально — как мой личный агент. Вы будете искать генерала Кузнецова.

— А группа? — спросил я. — Кто в ней?

— Пятеро. Все профессионалы. Два оперативника СМЕРШа, разведчик, сапёр и переводчик. — Серебряков усмехнулся. — Вы будете шестым. И вы будете переводчиком. Потому что наш переводчик вчера упал с лестницы и сломал руку. Несчастный случай.

Я понял намёк.

Никакой это был не несчастный случай. Кто-то не хотел, чтобы в группу попал лишний свидетель. Или, наоборот, хотел, чтобы попал именно я.

— Ваше знание языка, — продолжил Серебряков, — ваш единственный козырь. Немцы не ждут, что советский офицер будет говорить по-немецки как берлинский профессор. Вы сможете слушать то, что не предназначено для чужих ушей. Вы сможете читать документы, которые другие не поймут. — Он подался вперёд. — Вы сможете понять, что на самом деле произошло с генералом Кузнецовым.

— А если я откажусь? — спросил я.

Серебряков посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.