Alec Drake – Попаданец. Март 1945. Пропавший генерал (страница 3)

План «Эндшпиль».

В моей исторической памяти не было ни одного из этих терминов. Ни в документах Нюрнбергского процесса, ни в трофейных архивах, ни в мемуарах германских разведчиков. Ничего.

Пустота.

— Понимаешь теперь? — спросил Корнилов. — Это не просто похищение. Это что-то большое. И очень страшное. Немцы знали, где и когда его брать. Знали маршрут. Знали время. Знали охрану. — Он помолчал. — У них есть свой человек в ставке. Кто-то из своих.

— Предатель? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Хуже, — сказал генерал. — Кто-то, кто знает наше будущее. Кто знает, что Кузнецов станет героем. Кто знает, что без него Берлин не взять. Кто знает всё то, что знать не может никто. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Как, например, знаешь ты, Попов. Или я?

Последние слова упали в тишину как камни.

Я не понял сначала. А потом понял.

— Вы? — выдохнул я.

Корнилов кивнул.

— Я тоже не отсюда, майор. Я здесь уже три года. Попал в сорок втором, под Сталинградом. В тело полковника, которого убило осколком. — Он усмехнулся. — Тоже сначала офигел, если честно. Думал, сон. А потом понял — это всерьёз.

Я смотрел на него и не верил. Не мог поверить. Потому что если он тоже попаданец — то он знает то, что знаю я. Он знает про Кузнецова. Про Зееловские высоты. Про то, что без генерала-прорыва наступление захлебнётся в крови.

— Вы знали, что Кузнецова похитят? — спросил я.

— Нет, — ответил Корнилов. — Этого не было в моей истории. В моей истории Кузнецов брал Берлин. Ставил знамя над Рейхстагом. Получал Героя. — Он сжал кулаки. — А здесь — пропал. Исчез. Словно его никогда и не было.

Он встал, прошёлся по блиндажу. Тесному, пропахшему сыростью и табаком.

— История меняется, Попов. И не в нашу пользу. Кто-то — или что-то — начал игру. И мы — пешки на этой доске. Только пешки обычно не знают, что они пешки.

Он остановился напротив меня.

— Я отправляю тебя на поиски. Ты будешь работать под прикрытием. Официально — ты в госпитале, лечишь контузию. Неофициально — ты ищешь Кузнецова. Любой ценой. Любыми средствами. — Он помолчал. — Если найдёшь — сразу на связь. Если поймёшь, что он мёртв — тоже на связь. Если поймёшь, что это ловушка — прорывайся к своим. Живым.

— Почему я? — спросил я. — Почему не профессионалы из СМЕРШа? Не разведка?

Корнилов усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, сколько я не видел ни у одного живого человека.

— Потому что ты знаешь будущее, Попов. Ты знаешь, что должно случиться через месяц, через два, через год. И когда начнутся отклонения — ты их заметишь. А они — нет. Они будут думать, что так и было. А ты — нет. Ты будешь видеть разницу.

Он положил руку мне на плечо. Тяжёлую, горячую.

— И ещё, — тихо сказал он. — Будь осторожен. Немцы знают про попаданцев. Не знаю, откуда, но знают. И они их ищут. Если поймут, кто ты — живым ты не уйдёшь. Они не просто хотят выиграть войну. Они хотят выиграть время. И изменить историю так, чтобы Третий рейх не пал никогда.

Он отпустил плечо, сел обратно, уставился в карту.

— А теперь иди. Собирайся. Через час за тобой придёт связной.

Я встал. Ноги не слушались. Голова кружилась.

— Товарищ генерал, — сказал я. — А вы? Что будет с вами?

Корнилов не поднял глаз.

— А я останусь здесь. Буду делать вид, что ничего не случилось. Буду готовить дивизию к штурму, которого не переживу, если не найдут Кузнецова. — Он поднял голову, и я увидел в его глазах ту самую усталость, которая бывает у людей, знающих слишком много. — Удачи тебе, Алексей. Мы оба знаем, что на кону.

Я вышел из блиндажа.

Мартовский ветер ударил в лицо. Где-то за лесом по-прежнему горело что-то большое, чёрный дым поднимался к низкому небу.

Я сделал шаг и остановился.

В кармане гимнастёрки что-то хрустнуло. Я достал — сложенный листок. Тот самый, с немецким перехватом.

Объект «Цитадель». Центр «Вервольф». План «Эндшпиль».

И вдруг меня осенило.

«Эндшпиль».

Эндшпиль — это шахматный термин. Эндшпиль — это финал партии, когда фигур почти не осталось, когда каждый ход может стать последним.

Немцы знали, что проигрывают. Они готовили не победу. Они готовили конец. Такой конец, после которого никто не сможет сказать, что они проиграли.

Я сунул листок обратно и пошёл к землянке, где на нарах ждали мои чужие вещи, моё чужое имя и моя новая, непонятная жизнь.

Вокруг шла война.

Но настоящая битва только начиналась.

И в этой битве не было правил.

Глава 3. Тот, кто знает будущее

В землянку я вернулся другим человеком.

Это не фигура речи — я физически чувствовал, как изменилась походка, взгляд, даже то, как я дышу. Два часа назад я был историком, который случайно оказался в теле советского майора. Теперь я был агентом, которого генерал-попаданец отправил на поиски другого попаданца, похищенного нацистами.

Бред, написанный пером сумасшедшего.

Но бред этот был реален, как грязь под сапогами.

Я собрал вещи за пять минут. Вещмешок, планшет, ТТ в кобуре (тяжёлый, чужой, но чёрт с ним). Нашивки, документы, краюха хлеба, завёрнутая в тряпицу. Всё чужое. Всё не моё.

Капитан с соседних нар — тот самый, что поил меня водой, — проводил меня долгим взглядом.

— Куда намылился, майор? Тебе бы лежать.

— По делу, — ответил я коротко.

Он не стал спрашивать. На войне лишних вопросов не задают. Только козырнул на прощание — устало, без особой надежды увидеться снова.

Я вышел на свежий воздух и остановился.

Ждать связного. Ровно час, как сказал Корнилов.

Минуты тянулись медленно. Я стоял у покосившегося забора, смотрел на солдат, которые чистили орудия, переругивались у полевой кухни, спали прямо на брезенте. Обычная фронтовая жизнь. Только теперь я видел её не на чёрно-белых фотографиях и не в документальных хрониках. Я видел цвет. Я слышал запахи. Я чувствовал холод, который пробирался под шинель, несмотря на начало марта.

А в голове крутилась одна и та же мысль: «История меняется».

Кузнецова похитили. В моей истории этого не было. Корнилов — попаданец. В моей истории такого человека вообще не существовало. Значит, всё, что я знал о войне — учебники, мемуары, архивные выписки — могло рассыпаться в любой момент, как карточный домик.

От этой мысли становилось по-настоящему страшно. Не за себя даже. За тех, кто штурмовал Зееловские высоты. За тех, кто брал Берлин. За миллионы людей, чьи судьбы зависели от того, найдём мы Кузнецова или нет.

— Товарищ майор?

Я вздрогнул.

Передо мной стоял невысокий сержант в потрёпанной шинели. Лицо обычное, не запоминающееся. Таких — тысячи на фронте.

— За мной, — сказал он тихо. — Машина ждёт.

— Кто? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Увидите.

Машина — старенький «додж» с потрескавшимся лобовым стеклом — стояла за поворотом, приткнувшись к стене полуразрушенного сарая. Сержант сел за руль, я — рядом. Мотор чихнул, завёлся, и мы поехали по разбитой грунтовке, петляя между воронками и колоннами пехоты.