Alec Drake – Попаданец. Март 1945. Пропавший генерал (страница 5)

— Тогда я вспомню про расстрел, майор. И про то, что вы — «подозрительно информированный». А таких у нас, знаете ли, не любят. — Он улыбнулся. Но глаза остались холодными. — Так что выбор у вас невелик. Соглашайтесь. Работайте. Возможно, вы даже останетесь живы.

Я взял папку.

Бумаги были тонкими, шершавыми. Пахло типографской краской и порохом.

— Когда выезжаем? — спросил я.

— Завтра, в шесть утра, — ответил Серебряков. — Место сбора у штаба. Группа будет ждать. Возглавляет операцию подполковник Белов. Человек жёсткий, но справедливый. Слушайтесь его. И не делайте глупостей.

Он встал.

Я тоже поднялся.

— Одно предупреждение, майор, — сказал Серебряков, когда я уже взялся за дверную ручку. — Я не знаю, кто вы на самом деле. Не знаю, откуда вы знаете то, что знаете. Но если вы предатель — я найду вас. Где угодно. Когда угодно. И лично пристрелю, как бешеную собаку. — Он помолчал. — А если вы не предатель — найдите Кузнецова. Найдите его живым. Потому что, если он мёртв — война станет совсем другой. И нам это не понравится.

Я вышел в коридор.

Шаги отдавались гулко, как удары молота.

В голове крутилась одна мысль: Серебряков тоже что-то знает. Не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы понять — я не обычный офицер. Достаточно, чтобы использовать меня, но не доверять.

И ещё одна мысль, страшнее первой:

Серебряков сказал «найдите Кузнецова». Но не сказал — кому я должен его отдать. Ему? Корнилову? Или кому-то третьему?

В этой игре не было доверия.

Были только интересы.

И свой интерес был у каждого.

Я вышел на улицу. Вечерело. Небо над позициями заволокло низкими тучами. Где-то далеко, на западе, ухала артиллерия.

Я сел в «додж» и закрыл глаза.

Завтра начиналась охота.

На той стороне.

И на этой.

Глава 4. След на снегу

Утро 15 марта 1945 года встретило меня низкой облачностью и колючим ветром, который дул с востока, принося запах оттепели и горелого кирпича. Я стоял у штабной землянки и сжимал в кармане жёлтую папку Серебрякова — там были карты, фотографии, списки примет и одна короткая, ничего не объясняющая справка на генерала Кузнецова.

В шесть утра никого не было.

Я прождал пятнадцать минут. Двадцать. Начал мёрзнуть, хотя на мне была шинель, свитер и две пары портянок. Чужое тело реагировало на холод иначе, чем моё — московское, изнеженное центральным отоплением. Здесь всё было по-настоящему. И холод, и страх, и тоска по дому, которого у меня больше не было.

В 6:22 подъехал грузовик.

Старый «Студебеккер» с облупившейся зелёной краской и задним бортом, подвязанным верёвкой. Из кузова выпрыгнули пятеро.

Я сразу понял, что это моя группа.

Первым шёл подполковник — высокий, жилистый, с сединой на висках и таким взглядом, который не сулил ничего хорошего. Белов. Его я запомнил ещё по вчерашнему досье: кадровый контрразведчик, три ордена, два ранения, специалист по зафронтовой работе. В руках он держал ППШ, но так, будто это была часть его тела.

За ним — двое оперативников. Один молодой, лет двадцати пяти, с острым носом и внимательными глазами. Второй — под сорок, коренастый, с медвежьей шеей и тяжёлыми кулаками. Типичная пара: мозги и мускулы.

Потом — сапёр. Маленький, щуплый, невзрачный. Такого на улице не запомнишь. Но в деле, как сказано в характеристике, — гений. Подрывник от Бога.

И последний — разведчик. Молчаливый, с худым, обветренным лицом, в немецком трофейном плащ-палатке. Смотрел он не на меня, а куда-то в пространство, оценивая обстановку с профессиональной привычкой человека, который привык, что его могут убить в любую секунду.

— Майор Попов? — Белов подошёл вплотную. — Я подполковник Белов. Серебряков сказал, вы знаете немецкий.

— Так точно, — ответил я.

— Хорошо. — Он махнул рукой в сторону грузовика. — Забирайтесь. Время не ждёт.

Я запрыгнул в кузов. Доски были скользкими от утренней изморози. Солдаты расселись по бортам, молча, не глядя друг на друга. В таких группах не принято болтать. Лишний разговор — лишняя смерть.

— Место последней радиосвязи — лесной массив за Фридрихсфельде, — сказал Белов, когда грузовик тронулся. — Генерал вышел на связь в двадцать два ноль-ноль тринадцатого марта. Сообщил, что движется в штаб армии. Больше его не слышали.

— Машину нашли? — спросил я.

— Нашли. Вчера, в семнадцать ноль-ноль. — Белов помолчал. — Виллис разбит. Следы боя. Ни водителя, ни генерала, ни охраны.

— Трупы?

— Ни одного.

В кузове повисла тишина. Я посмотрел на лица бойцов — никто не удивился. Они уже знали. И это знание висело в воздухе тяжелее, чем запах солярки и прелой соломы.

— Думаете, жив? — спросил молодой оперативник. Его, кажется, звали лейтенант Кравцов.

— Думать будем на месте, — отрезал Белов. — Пока — только факты.

Грузовик трясло на ухабах. Я сжимал в кармане планшет с картами и пытался унять дрожь в руках. Не от холода. От предчувствия.

В моей истории не было этого места. Не было пропавшего генерала, не было поисковой группы, не было меня в чужом теле. Всё, что я знал о войне, превращалось в песок.

Мы ехали около часа. Потом дорога кончилась, и грузовик завяз в грязи по самые оси.

— Дальше пешком, — скомандовал Белов.

Мы выпрыгнули в холодную жижу. Сапоги чавкали, грязь липла к голенищам. Лес начинался сразу за обочиной — старый, мрачный, с голыми ветвями, которые тянулись к низкому небу, как скрюченные пальцы.

Разведчик ушёл вперёд. Остальные — за ним, растянувшись цепочкой. Я шёл предпоследним, перед сапёром. Ноги проваливались в снег, перемешанный с водой. Мартовская каша — самое мерзкое, что я когда-либо чувствовал.

— Тихо, — разведчик поднял руку.

Мы замерли.

Лес был непривычно тихим. Ни птиц, ни ветра. Только хруст снега под ногами и где-то далеко — редкие орудийные выстрелы.

— Метрах в двухстах, — сказал разведчик. — Чувствуете?

Я не чувствовал ничего, кроме запаха сырости и прелых листьев. Но потом ветер переменился, и до меня донеслось — сладковатый, тошнотворный запах горелой резины и бензина.

Мы пошли медленнее, осторожнее.

Лес расступился, открывая небольшую поляну.

Виллис стоял посредине, развёрнутый к лесу передней частью. Я сразу понял, почему его не убрали — машина была мертва. Лобовое стекло превратилось в решето. Борта исполосованы очередями. Колёса спущены. Капот — вмятина, будто кто-то бил кувалдой.

— Осмотреть всё, — приказал Белов. — Каждый сантиметр. Кравцов — с юга. Хромов — с севера. Попов, вы со мной.

Мы двинулись к машине.

Я старался смотреть не как историк, не как человек из будущего. Я старался смотреть как следователь. Как тот, кто ищет детали.

Их было много.

Первое — расположение гильз. Они лежали не хаотично, а двумя группами: одна — за машиной, вторая — по бокам. Засада. Кто-то ждал в лесу, пропустил Виллис вперёд, а потом ударил с флангов.

Второе — следы. В грязи и снеге было столько отпечатков, что можно было восстановить каждый шаг. Немецкие сапоги. Я узнал их по характерному рисунку протектора — в моём времени я изучал трофейную обувь в музеях. Здесь, на мокрой земле, эти отпечатки выглядели страшно реальными.

— Товарищ подполковник, — я позвал Белова. — Посмотрите.