Alec Drake – Попаданец. Март 1945. Пропавший генерал (страница 2)

Я знал, чем закончится война.

Знал дату капитуляции Германии. Знал про флаг над Рейхстагом. Знал про Ялту и Потсдам.

Но я не знал генерала Корнилова.

И это пугало меня больше, чем немецкие «Фаустпатроны», больше, чем бомбёжки, больше, чем сама мысль о том, что я застрял здесь навсегда.

Потому что, если история уже пошла по другому пути — все мои знания превращались в мусор. Ненужный хлам, который не спасёт ни меня, ни тех, кто сейчас шлёпал по грязи рядом со мной.

Мы остановились у блиндажа, крытого толстыми брёвнами. У входа стояли два автоматчика с усталыми, но настороженными лицами.

Лейтенант козырнул и исчез.

Один из автоматчиков кивнул на дверь.

— Проходите, товарищ майор. Вас ждут.

Я взялся за скобу, потянул на себя тяжёлую дверь и шагнул внутрь.

В блиндаже горела керосиновая лампа. За самодельным столом, заваленным картами, сидел человек в генеральской форме.

Он поднял голову.

И я понял, что сейчас начнётся то, чего нет ни в одном учебнике.

— Садись, майор, — сказал генерал Корнилов. — Разговор будет долгий.

Голос у него был спокойный, даже будничный. Но глаза — в глазах стояла такая усталость, какая бывает только у тех, кто знает слишком много.

Я сел напротив.

И история, которую я знал, умерла.

Глава 2. Зееловские высоты не по плану

Керосиновая лампа чадила, отбрасывая пляшущие тени на карту, разложенную перед генералом. Я сел на табурет — шаткий, сколоченный из двух досок — и постарался не смотреть на руки. Свои руки. Чужие руки. В свете лампы они казались восковыми.

— Смотри сюда, — Корнилов ткнул пальцем в карту, даже не спросив, как я себя чувствую. — Очухался — и хорошо. Времени в обрез.

Я перевёл взгляд на разноцветные карандашные линии, кружки, стрелы. Понял я не всё, но общую картину узнал сразу. Одер. Нейсе. Берлин. И главное — жирная красная стрела, упирающаяся в гребень высот, подписанных старым немецким шрифтом: «Seelower Höhen».

Зееловские высоты.

Я сглотнул. Во рту всё ещё было сухо, как в пустыне Каракумы.

— Операция начинается шестнадцатого апреля, — сказал генерал. Голос у него был глухой, будто он разговаривал сам с собой. — Пять утра. Артподготовка — сорок минут. Затем прожектора и штурм. План утверждён лично Жуковым. — Он поднял на меня глаза. — Ты знаешь, что там, Попов?

Я знал.

Чёрт возьми, я знал это лучше, чем таблицу умножения. Три линии траншей. Противотанковые рвы. Бетонные доты с фланкирующим огнём. Поля, залитые водой из Шпрее. И главное — артиллерия, выставленная прямой наводкой на каждый километр. Немцы готовили эту позицию два года. Они знали, что удержать Берлин можно только здесь.

Но вслух я сказал другое:

— Так точно, товарищ генерал. Зееловские высоты. Ключ к Берлину.

Корнилов усмехнулся. Криво. Одним углом рта.

— Ключ, говоришь. — Он откинулся на спинку стула, и я увидел, как сильно он похудел. Гимнастёрка висела мешком, воротник болтался. — А я тебе скажу, майор, что этот ключ сломан. И нас ждёт кровавое мясо, если не найти выхода.

Он помолчал, достал из кармана кисет, начал крутить цигарку. Пальцы дрожали. Я заметил это и почему-то испугался. Генералы не должны дрожать. Даже когда всё плохо.

— Ты был со мной два дня назад на совещании в штабе фронта, — сказал он, прикуривая от лампы. — Помнишь?

— Контузия, — напомнил я осторожно. — Многое выпало.

— Да уж, — он выпустил струю дыма в потолок. — Тогда слушай. На совещании выступал командующий третьей ударной. Генерал Кузнецов. Он должен был вести главный прорыв на Зееловских высотах. Ты знаешь его? Того самого Кузнецова.

Я напряг память.

Кузнецов.

Третья ударная армия.

Имя, которое знает каждый школьник, интересующийся войной. Кузнецов — тот самый, чьи части потом штурмовали Рейхстаг. Легендарный командующий, «генерал-прорыв». Его называли «Великий штурмовик» за умение размазывать оборону противника в крошево. О нём писали книги. Его имя было в каждом учебнике.

В моём времени.

В моей истории.

— Кузнецов исчез, — сказал Корнилов. — Сорок восемь часов назад. Вышел из штаба вечером, сел в машину — и всё. Ни его, ни водителя, ни охраны.

Я не понял сначала. Слово «исчез» не вязалось с мартом сорок пятого. Люди на войне не исчезали. Они погибали, пропадали без вести, попадали в плен, но не исчезали в чистом поле, между штабом и собственной землянкой.

— Как это — исчез? — спросил я.

— Обыкновенно. — Корнилов раздавил цигарку о край стола. — Следственная группа работает. СМЕРШ рвёт и мечет. Но результата — ноль. Машина не найдена. Тела нет. Свидетелей нет. Будто корова языком слизала.

Я молчал. В голове крутилась одна и та же мысль — неправильная, паническая, недостойная историка.

Если Кузнецов не поведёт армию на Зееловские высоты — кто поведёт? Его заместитель? Какой-нибудь штабной генерал, который никогда не командовал прорывом такого масштаба?

Исход Берлинской операции был под вопросом.

Нет. Не так. Исход войны — был под вопросом.

— Жуков рвёт волосы, — продолжал Корнилов. — Сталин в ярости. Шестнадцатое апреля никто не отменял. Но без Кузнецова… — он махнул рукой, не договорив. — Это не штурм, это будет бойня. Немцы на высотах зарылись в землю. Без его тактики, без его чутья мы положим дивизию за дивизией. А время — не на нашей стороне.

— Американцы уже в Эльбе, — сказал я тихо.

Корнилов посмотрел на меня с новым, странным выражением. Внимательным. Изучающим.

— Ты и это помнишь, — сказал он не вопросом, а утверждением. — А свою фамилию помнишь?

— Попов, — ответил я. — Алексей Попов, майор, ваш адъютант.

— А то, что ты вчера под Фридрихсфельде заговорил на чистом немецком без акцента? А то, что ты перевязывал раненых так, будто закончил медицинский? А то, что ты называл координаты батарей, которых на карте не было, а они там оказались?

В блиндаже стало тихо.

Я почувствовал, как холодная струйка пота потекла по позвоночнику. Он знал. Или подозревал. В сорок пятом такие вещи не прощали. «Чужой» — это приговор. Расстрел без суда. Или допрос с пристрастием.

— У меня нет времени на допросы, Попов, — сказал Корнилов, и его голос вдруг стал усталым, почти человеческим. — Мне нужен человек, который понимает, что происходит. Потому что я сам ничего не понимаю. Кузнецов не мог исчезнуть. Не мог. А он исчез. И это только начало.

Он достал из планшета сложенный вчетверо листок и бросил его на стол.

— Это перехват. Сегодня утром. Немецкая разведка.

Я развернул листок. Тонкая папиросная бумага, каллиграфический почерк, дата — 14 марта 1945 года.

Текст был короткий.

«Абвер. Группе «Цеппелин». Объект «Цитадель» захвачен. Повторяю — захвачен. Транспортировка в центр «Вервольф» завершена. Далее по плану «Эндшпиль». Фюрер доволен. Ждите дальнейших указаний».

Я перечитал три раза.

Объект «Цитадель».

Центр «Вервольф».