Alec Drake – Попаданец. Март 1945. Пропавший генерал (страница 1)

Alec Drake

Попаданец. Март 1945. Пропавший генерал

Глава 1. Поправка истории

Сознание возвращалось не рывком, а осколками — как мутное стекло, которое кто-то злой и нетерпеливый склеивал на живую нитку.

Сначала звук.

Низкий, пульсирующий гул. Я подумал: «генератор», но тут же поправил себя — в моей московской квартире не могло быть генератора. Соседи бы залили жалобами участкового. Потом в гул вплелись другие голоса: лязг металла, короткие гортанные команды, и где-то далеко — ритмичный перестук колёс. Не поезда. Повозки. Телеги.

Потом запах.

Это добило окончательно. Воздух был пропитан махоркой, машинным маслом, прелой шинелью и ещё чем-то сладковато-приторным, от чего сводило скулы — то ли гниющей соломой, то ли тем особенным запахом фронтового лазарета, который невозможно спутать ни с чем другим. В моём кабинете на улице Покровка, где я просиживал штаны над документами сорок пятого года, так пахнуть не могло. Там пахло кофе, старыми книгами и пылью архивных папок.

Я открыл глаза.

И едва не закричал.

Надо мной нависал потолок из грубо обтёсанных брёвен. Сырых. С тёмными подтёками в углах. Вдоль стен тянулись нары — три яруса, заваленные соломой, поверх которой лежали люди в гимнастёрках. Настоящие люди. С неумытыми лицами, с тёмными кругами под глазами, с бинтами на руках и головах. Кто-то спал, всхрапывая, кто-то тупо смотрел в одну точку, курил, зажав цигарку в углу рта.

Слева от меня, на соседних нарах, сидел пожилой красноармеец с седыми висками и чистил ветошью трёхлинейку. Делал это механически, привычно, даже не глядя на руки.

Я сел.

Моё тело слушалось, но слушалось странно — будто я надел чужой костюм на размер меньше. Пальцы дрожали. Лёгкие хватали воздух слишком жадно. И главное — я чувствовал всё. Холод, который пробирал до костей, несмотря на шинель, накинутую поверх гимнастёрки. Ссадину на левом боку, которая ныла при каждом вдохе. Сухость во рту — такую, будто я не пил сутки.

— Очухался? — сиплый голос донёсся справа.

Я повернул голову. Рядом, на той же наре, сидел капитан — судя по петлицам. Лицо измождённое, но глаза живые, цепкие. В руках — кружка с мутной жидкостью.

— Где я? — спросил я.

Голос был не мой. Ниже, хриплый. И от этого стало по-настоящему страшно.

Капитан хмыкнул.

— Седьмая армия, майор. Первый Белорусский. Своих не узнаёшь? — он кивнул в сторону выхода. — Контузия у тебя знатная была. Вчера под Фридрихсфельде накрыло. Думали, всё. А ты вон — живучий.

Седьмая армия. Первый Белорусский. Фридрихсфельде.

Март 1945 года.

Я закрыл глаза и понял, что сейчас либо заору, либо меня вырвет. И то, и другое было плохо — привлекать внимание в этом месте, среди этих людей, было смерти подобно. Я же не дурак, я историк. Чёртов военный историк, который двадцать лет разбирал боевые донесения, читал мемуары и думал, что понимает войну.

Я ничего не понимал.

«Попаданец» — так это называлось в дешёвых романах, которые я презирал. Там герой обычно оказывался в прошлом с пистолетом, знанием всех языков и чётким планом. Там он побеждал. Там он спасал мир.

А здесь я лежал в землянке, пропахшей мочой и страхом, в теле какого-то майора, которого контузило под Фридрихсфельде. И у меня не было ничего. Ни пистолета, ни плана, ни даже понимания, кто я теперь.

— Ты как, пить будешь? — капитан протянул кружку.

Я взял. Жидкость оказалась просто тёплой водой с привкусом ржавчины. Но я выпил до дна.

— Спасибо, — сказал я. — Товарищ капитан.

Тот усмехнулся.

— Ладно, Попов. Лежи. Завтра комдив вызывал. Сказал — как очухается, сразу ко мне. У него к тебе разговор серьёзный.

Попов.

Меня звали Попов.

— Какой ещё комдив? — спросил я осторожно.

Капитан посмотрел на меня с подозрением.

— Контузия, говоришь. Комдив наш, генерал-майор Корнилов. Ты его адъютантом был, забыл, что ли?

Я не забыл. Я не мог забыть того, чего никогда не знал.

Но я кивнул.

— Вспомнил, — сказал я как можно спокойнее. — Просто темнеет в глазах иногда.

Капитан хлопнул меня по плечу, больно, по-мужицки, и отошёл к другим нарам, оставив меня одного.

Я сидел и смотрел на свои руки. Чужие руки. Широкие, с мозолями, с мелкими шрамами на пальцах. Часы на левом запястье — командирские, старые, циферблат треснут. И отражение в чёрном стекле этих часов — не моё лицо. Чужое. Угловатое, с глубокими морщинами вокруг рта и тяжёлой челюстью.

Меня звали Алексей Попов. В моём времени мне было сорок семь, я преподавал в университете, писал диссертацию о Берлинской наступательной операции и каждый вечер пил виски с женой, которая считала, что её муж — скучный зануда.

Здесь мне было, наверное, лет тридцать. И я был майором, адъютантом генерала, о котором никогда не слышал.

Генерал Корнилов.

Я лихорадочно перебирал в голове все источники. Документы сорок пятого. Списки командного состава. Мемуары Жукова, Конева, Чуйкова. Воспоминания немецких генералов.

Корнилов.

Это имя нигде не всплывало. Ни в одном приказе, ни в одном донесении, ни в одном списке потерь. Генерал-майора с такой фамилией в составе Первого Белорусского в марте сорок пятого просто не существовало.

Либо у меня провалы в памяти.

Либо история, которую я знал, уже начала меняться.

Я медленно поднялся на ноги. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна, но я устоял, вцепившись в край нар. Шинель оказалась длинновата, сапоги жали в подъёме. Но это были мелочи.

Я сделал шаг к выходу.

Над входом висела замызганная плащ-палатка. Я отдёрнул её и вышел наружу.

Мартовский воздух ударил в лицо — холодный, влажный, с запахом оттепели и гари. Небо было низкое, серое, затянутое дымом. Вокруг, насколько хватало глаз, стояли те самые грузовики, повозки, пушки, укрытые ветками. Солдаты. Очень много солдат. Они ходили, курили, ругались, чистили оружие, спали прямо на земле, подстелив шинели.

За линией леса, километрах в трёх, медленно поднимались в небо чёрные столбы дыма. Горело что-то большое.

Я стоял, втягивая этот воздух, и пытался убедить себя, что это сон. Обычный кошмар, который закончится через минуту, и я открою глаза в своей квартире, под боком у скучающей жены.

Но земля под сапогами была настоящей. Грязь прилипала к подошвам. Где-то справа ржала лошадь. Кто-то громко и матерно спорил о снарядах.

— Товарищ майор!

Я обернулся.

Ко мне бежал молодой лейтенант — совсем пацан, с пушком над губой, с перепуганными глазами. Он вытянулся по стойке смирно, приложил руку к пилотке.

— Товарищ майор, вас генерал ждёт. Срочно. Я провожу.

Генерал.

Тот самый, которого нет в архивах.

Я кивнул.

— Веди.

Мы пошли вдоль линии повозок, обходя лужи и воронки. Лейтенант семенил впереди, то и дело оглядываясь — проверял, не отстал ли я.

А я шёл и чувствовал, как под рёбрами нарастает холодное, липкое чувство. То, которое историки называют «точкой бифуркации». Момент, когда история может свернуть не туда.