Alec Drake – Попаданец. Копьё судьбы: Контракт со смертью (страница 2)
А третий…
Третий заставил его забыть, как дышать.
Железо.
Не ржавое, не тупое. Острый, похожий на иглу штырь длиной с ладонь. В основании — трещина, будто его отломили от чего-то большего. И на ней запеклась кровь. Не тёмная, как на археологических находках. Свежая. Красная. Словно рану нанесли минуту назад.
— Копьё, — сорвалось с губ Лёхи. — Не может быть. Бред. Подделка. Радиоуглерод покажет…
Он протянул руку.
Холод.
Не металлический — меж пространственный. Таким холодом тянет из открытой могилы зимой, когда земля расходится швами.
Пальцы коснулись поверхности.
И мир щёлкнул.
Не звук. Не удар. Щелчок внутри черепа, как если бы кто-то поставил позвонок на место — чужой, неправильный.
Лёха хотел отдёрнуть руку, но не смог. Железо вцепилось в кожу. Нет — приросло. Он видел, как его собственные вены под эпидермисом стали тёмно-синими, почти чёрными. И в этот же момент в углу комнаты, где не было ни души, раздался голос.
Спокойный. Без тембра.
Как диктор, зачитывающий сводку погоды с того света.
— Договор активирован. Субъект идентифицирован: реципиент с потенцию изменять узлы времени. Цена контракта — одна жизнь за каждую редакцию. Первая списана. Причина: прикосновение к артефакту без сакраментальной подготовки.
Лёха открыл рот. Не смог выдавить ни звука.
Голос продолжал:
— Вы не верили в судьбу, Алексей. Судьба была вежлива. А это — контракт. Срок — до востребования. Или до исполнения всех пунктов.
Он дёрнулся. Вырвал руку — железо с противным чавканьем отделилось от плоти. На ладони остался ожог. Знак. В виде копья, пронзающего круг.
— Вы поцарапались, — сказал голос. Это прозвучало как насмешка. — Настоящая боль будет позже.
Лёха попятился. Споткнулся о кейс. Рухнул спиной на медную стену — и в этот миг фонарик выхватил из угла то, чего там не было секунду назад.
Фигура.
Человек? Нет. Слепок. Тень, отбрасываемая кем-то, кто стоял за пределами реальности. В длинном пальто, с лицом, которого не запомнить, даже если вглядываться до крови. Но в руке у тени… пуля.
Старая. Тяжёлая. От немецкой винтовки Mauser 98k.
Она не лежала — она летела. В замедленной съёмке, которую видит только тот, у кого кончаются секунды.
— Что это? — выдохнул Лёха.
— Выстрел, — ответила тень. — Из прошлого. Он ждал вас семьдесят лет. И вы его заслужили.
Пуля вошла в левую сторону груди — туда, где под рёбрами прячется не сердце, а то, на что Смерть ставит клеймо «неоплачено».
Лёха не услышал выстрела.
Он услышал, как гаснет его собственное сознание.
И перед тем, как тьма стала полной, чей-то шёпот сказал уже не ему, а той сущности, что пряталась за медными стенами:
— Контракт подписан. Субъект доставлен. Время — апрель 1945. Координаты — Берлин, зона агонии. Оплата гарантирована.
Последнее, что почувствовал Алексей Львов — запах.
Озон. Сера.
И цветы.
Слишком много цветов для места, где умирают.
Глава 2. Адский Берлин, апрель 1945
Он очнулся от запаха.
Не озон. Не сера. Горелый кирпич, озокерит, кровь, которая успела свернуться, и дешёвый табак — «Юно». Всё это смешалось в единый коктейль, от которого желудок вывернуло бы даже у трупа.
Лёха открыл глаза.
Над ним нависал потолок из рваного бетона. Слева — стена с ободранной штукатуркой, на которой кто-то углём нацарапал: «Боже, спаси Германию». Справа — лицо.
Мужское. Лет сорока. Глаза бешеные, с красными белками. Щетина — дня три. На воротнике — петлицы СС. «Штурмбаннфюрер», — машинально отметил Лёха. Звания он помнил хорошо. Слишком хорошо.
— Endlich wach? — голос сиплый, как наждак. — Ich dachte, du wärst fertig, Russe.
Лёха попытался ответить. Вместо слов из горла вырвался хрип. Язык не слушался — не потому, что болел. Просто тело было… чужим.
Он опустил взгляд.
Форма. Немецкая. Полевая, мундир образца 44-го, на левом рукаве — нашивка «Великая Германия». На груди — Железный крест второго класса. На пальцах — чужая кровь, уже засохшая коркой.
— Что… — выдавил он по-русски, но тут же осёкся.
Немец услышал. Улыбнулся. Зубы жёлтые, один передний сколот.
— Ах, значит, всё-таки русский. — Штурмбаннфюрер перешёл на корявый, но понятный язык. — Ты либо очень смелый, либо очень мёртвый. Впрочем, сейчас это одно и то же.
Он протянул руку и рывком поставил Лёху на ноги.
Пол качнулся. Голова разрывалась от чужой памяти. Не его. Того, чьё тело он теперь занимал. Обер-лейтенант Эрик Фогель, разведка СД, тридцать один год. Родился в Бреслау. Жена погибла при бомбёжке в прошлом месяце. Детей нет. Верил в фюрера до декабря 44-го. Потом перестал. Но продолжал воевать, потому что не умел проигрывать.
«Хороший выбор, — пронеслось в голове Лёхи. — Сволочь, но хороший выбор».
— Ты где был последние три часа? — спросил штурмбаннфюрер, застёгивая кобуру. — Тебя считали погибшим при штурме вокзала.
— Не помню, — честно ответил Лёха. — Я… ударился головой.
— Вы все ударились головой. — Немец махнул рукой в сторону коридора. Там, за поворотом, гулко ухнуло — взрыв. И следом — автоматная очередь. Очередь на немецком: MG-42. Лёха знал этот звук по десяткам военных хроник.
— Идём, — бросил штурмбаннфюрер. — Смерть не любит ждать, а у нас контракт.
Лёха вздрогнул.
Слово «контракт» прозвучало как пощёчина.
Он хотел спросить — о чём речь. Но не успел. Потому что в этот момент из темноты тоннеля вывалился человек в разодранной шинели. Без оружия. Без глаз. Их выжгло за секунду до того, как он сделал три шага.
— Hilfe… — прохрипел он и рухнул у ног штурмбаннфюрера.
Тот даже не взглянул. Перешагнул.
— Первое правило, обер-лейтенант. — Его голос был спокоен, как у палача на работе. — Здесь никто не говорит на твоём языке. Но все понимают смерть. Запомни это. И перестань дышать, как гражданский.
Лёха послушно задержал дыхание. Шагнул следом.
Подземка. Берлинская U-Bahn. Станция «Штадтмитте», понял он по ржавой табличке на стене. Но сейчас это был не транспортный узел. Госпиталь. Баррикада. Склеп.
Вдоль путей лежали раненые — человек пятьдесят. Кто-то стонал, кто-то молился, кто-то уже нет. Двое санитаров с красными повязками перевязывали парня с оторванной ступнёй. Ампутировали прямо на рельсах — пилой по металлу? Нет, по кости. Лёха отвернулся. И тут же увидел другое.