Alec Drake – Попаданец. Июнь 1944. Исчезнувший батальон (страница 4)

На краю поляны стоял мужчина лет сорока. Без формы. В телогрейке, перетянутой ремнями, и в кирзовых сапогах. В руках — ППШ, смотрит прямо мне в грудь.

Лицо обветренное, глубокие морщины, глаза — выцветшие, но цепкие. Такие бывают у людей, которые пережили три зимы на передовой.

— Откуда взялся? — спросил он. — Докладывай.

— Лейтенант Ветров, 189-й отдельный сапёрный батальон, — ответил я, не опуская рук. — Заблудился после боя.

— Какого боя? — он не опустил автомат. — Тут три дня тихо.

— В том-то и дело, — я медленно кивнул в сторону пустых палаток. — Не должно быть тихо. Где все?

Он молчал несколько секунд. Потом опустил ствол.

— Я сам ищу ответ на этот вопрос, лейтенант. Второй день. — Он сделал шаг вперёд. — Зови меня Демьяныч. Ты что нашёл?

Я показал дневник.

— В железной коробке. На столбе.

Демьяныч подошёл ближе. Взял тетрадь, повертел в руках. Лицо его стало жёстче.

— Морозов — сказал он тихо. — Командир второго батальона. Пропал позавчера. Вместе со всеми.

— То есть и он исчез?

— Не «исчез», лейтенант. — Демьяныч посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел то, чего не ожидал увидеть у бывалого фронтовика. Страх. — Он ушёл. Сам. Ночью. Сказал дежурному: «Я скоро вернусь». И всё. Больше его никто не видел.

Он протянул мне дневник.

— Читай. Может, поймёшь что. Я за два дня — нет.

Мы сели у остывшей кухни. Демьяныч достал кисет, свернул цигарку, не спрашивая, курю ли я. Я открыл дневник.

Первые страницы — обычные армейские записи. Координаты, расход боеприпасов, потери. «12 июня — отражена атака, уничтожено три «Пантеры», убито двое, ранено семеро». Сухо, по-военному, без эмоций.

Потом почерк начал меняться.

Буквы становились мельче, строчки — нервнее. Исчезла казённая сухость.

«14 июня. Ночь. Не сплю вторые сутки. Комбат-1 говорит, что слышит шаги в лесу. Я думал — нервы. Сегодня услышал сам. Не шаги. Дыхание. Словно кто-то огромный дышит прямо за бруствером. Проверил — никого.»

Дальше — снова пропуск. Несколько дней, записанных убористым, спокойным почерком. Атаки, разведка боем, обычная война.

«18 июня. ЧП. Ушёл в разведку взвод лейтенанта Кравченко. Вернулись не все. Трое пропали. Говорят, просто исчезли в тумане. Какого тумана? Июнь, сухо, никакого тумана. Кравченко молчит. Глаза у него — как у бешеного.»

«19 июня. Утром нашли Кравченко. Стоял на посту, смотрел в лес. Не реагировал. Отвели в медсанбат. Врач говорит — кататония. Полная отрешённость. Всё утро бормотал одно и то же: «Оно смотрит. Оно смотрит. Оно смотрит».»

Я перелистнул страницу. Почерк снова изменился. Теперь он был крупным, почти детским. Буквы плясали.

«20 июня. Мы уходим. Я приказал сниматься с позиций. Штаб сказал — самовольное оставление. Пусть. Я не могу здесь оставаться. В лесу — не немцы. Я не знаю, что в лесу. Но оно знает нас всех. Поимённо.»

«Вчера ночью оно назвало моё имя. Голосом моей матери. Она умерла в сорок первом.»

Я поднял глаза. Демьяныч курил, глядя в темнеющее небо. Не перебивал.

Я читал дальше.

«21 июня. Мы не ушли. Не смогли. Дороги нет. Компас врёт. Карта врёт. Лес всё время поворачивается. Мы ходим по кругу. Солдаты молчат. Даже не матерятся. Просто идут. Как овцы.»

«Я видел сегодня капитана Морозова. То есть себя. Он стоял на опушке и смотрел на меня. Потом улыбнулся и ушёл в лес. У меня нет зеркала. Но это был я.»

Я перевернул ещё одну страницу. И замер.

Записей было всего три. На первой:

«22 июня. Год с начала войны. Сегодня исчезла связь. И рация, и посыльные. Мы одни. Вокруг — ни звука. Даже ветра нет. Только дыхание. Оно везде. Под землёй. В воздухе. В нас.»

На второй:

«23 июня. Осталось семнадцать человек. Остальные ушли. Сами. Просто вставали и шли в лес. Без оружия. Без еды. Я стрелял в воздух — не реагируют. Я стрелял в одного — он даже не остановился. Пуля прошла насквозь, а он не упал. Потому что он уже был не здесь.»

И последняя. Всего одна фраза. Написанная с таким нажимом, что грифель прорвал бумагу в нескольких местах. Фраза, от которой у меня заледенели пальцы.

«ОНО ДЫШИТ. ОНО ВСЕГДА ДЫШАЛО. МЫ ПРОСТО НЕ СЛЫШАЛИ. А ТЕПЕРЬ ОНО ПРОСНУЛОСЬ. И ОНО ГОЛОДНО.»

Дальше — чистые страницы. Штук двадцать. Все девственно белые.

Я закрыл дневник.

— Ну? — спросил Демьяныч. — Что скажешь, лейтенант?

Я хотел сказать, что это бред. Психоз. Массовое помешательство на почве недосыпа и артиллерийских контузий.

Но я вспомнил расположение батальона. Идеально ровные воронки. Прозрачных солдат с моим лицом. Дышащую землю.

И медальон с сегодняшней датой смерти.

— Скажу, Демьяныч, — ответил я, поднимаясь. — Что капитан Морозов был в здравом уме. И он пытался нас предупредить.

— О чём?

Я посмотрел на лес. За опушкой уже сгущались сумерки. Тени удлинялись, сплетаясь в причудливые узоры.

В одном из таких узоров мне снова почудилось лицо. Моё лицо. Без глаз. Без рта. Без ничего.

— О том, что мы здесь не одни. И, кажется, оно нас заметило.

Из леса донёсся звук.

Не выстрел. Не треск ветки.

Вдох.

Огромный, медленный, всепоглощающий вдох.

Будто сама земля набрала воздух в грудь.

Демьяныч выронил цигарку.

Я схватил его за рукав.

— Бежим.

И мы побежали.

А за нашими спинами лес выдыхал.

Медленно. Тяжело. Голодно.

Глава 4. Приказ «Забыть»

Штаб дивизии размещался в полуразрушенном кирпичном здании бывшей школы.

Я нашёл его к утру.

Всю ночь мы с Демьянычем пробирались через лес, обходя воронки и свежие воронки от недавних налётов. Демьяныч шёл молча. Он не задавал вопросов о том, что мы видели. Не спрашивал, откуда я взялся в гимнастёрке лейтенанта с чужим лицом. Он просто шёл и курил одну цигарку за другой.

Когда на востоке зарозовело, мы вышли к позициям артиллерийского полка. Живым, настоящим. Люди в грязных гимнастёрках возились у орудий, матюгались, грели воду в котелках. Пахло махоркой, соляркой и потом.