Alec Drake – Попаданец. Июнь 1944. Исчезнувший батальон (страница 2)

— Эй! Есть кто?

Голос прозвучал глухо, словно лес выпивал звук.

Я перешагнул через растяжку и вышел на бруствер.

И остановился.

Передо мной было расположение батальона.

Окопы полного профиля, ходы сообщения, пулемётные гнёзда, землянки с накатами из брёвен. Всё как в учебнике тактики. Идеальный узел обороны.

Пустой.

Я спустился в траншею. Под ногами хлюпала вода. На дне валялись гильзы — много гильз. Трёхлинейные, ППШ, даже пара крупнокалиберных от «Дегтярёва».

Но ни одной капли крови.

— Странно

Я прошёл дальше. В ходу сообщения, за поворотом, стоял станковый пулемёт «Максим». Полный, с лентой. Дульный срез смотрел в сторону леса. На стволе — рукавица. Такая, какую надевают после интенсивной стрельбы, чтобы не обжечься при смене позиции.

Я тронул ствол пальцем.

Холодный.

Пулемёт не стрелял минимум сутки. Может, больше.

Я двинулся к блиндажу. Дверь из горбыля была открыта. Внутри — сколоченные из досок нары, пустые консервные банки, окурки. На столе — развёрнутая карта с карандашными пометками. Командирская.

Я поднёс карту поближе к свету, сочащемуся из входа.

На ней был отмечен квадрат. Тот самый, с которого начиналась схема в планшетке. Но поверх — новые значки. Кружки, стрелки, и одно слово, написанное крупно и с нажимом, почти продавившее бумагу:

«ВЫХОД»

Выход куда? Откуда?

Я сунул карту в планшетку и вышел из блиндажа.

Вторая странность бросилась в глаза сразу, как только я поднялся на поверхность.

Воронки.

Их было много. Десятки. Может, сотни. Они покрывали пространство между окопами и лесом — идеально круглые, с аккуратными, будто по циркулю очерченными краями.

Я подошёл к ближайшей.

Метра два в диаметре, глубина около метра. Дно сухое, без единого намёка на воду, хотя последние дни должны были быть дожди — грязь-то осталась.

Я спрыгнул внутрь.

Дно твёрдое, утрамбованное. Ни осколков, ни кусков металла, ни следов пороховой гари.

Такие воронки не оставляют снаряды. После взрыва всегда есть россыпь шрапнели, характерный налёт на грунте. Здесь — ничего. Будто кто-то взял гигантскую ложку и аккуратно вычерпал землю.

Я выбрался и пошёл к следующей. Потом к третьей, к десятой.

Все одинаковые.

Идеально ровные. Абсолютно пустые.

— Что за херня?

Я остановился на краю одной из воронок, разглядывая окопы.

И тут меня пробил холод.

Не тот, от ветра. Глубокий, внутренний, когда тело понимает раньше, чем мозг.

Я посмотрел на расположение воронок. Они не были хаотичными. Они образовывали рисунок. Слабый, едва уловимый, но явно неслучайный.

Дуга.

Воронки выстраивались дугой, охватывающей позиции батальона с трёх сторон. Словно кто-то или что-то обошло окопы и отметило границу.

Я медленно повернулся вокруг своей оси.

Лес молчал.

Ветер стих. Птицы тоже.

Тишина стала плотной, почти осязаемой. Она давила на уши, заставляя слышать собственное сердцебиение.

И в этой тишине я вдруг осознал, что слышу ещё кое-что.

Дыхание.

Чьё-то дыхание. Сзади. Совсем близко.

Я резко обернулся, хватаясь за винтовку.

Никого.

Пустая траншея, пустые воронки, пустой лес.

Но дыхание не исчезло. Оно стало тише, но осталось. Прямо за моей спиной.

Я стоял, не двигаясь, и медленно, очень медленно поднёс руку к планшетке. Расстегнул клапан. Нащупал тот самый листок с карандашной схемой.

Надпись на нём изменилась.

Теперь там было не «Здесь не стреляют. Здесь пропадают».

Там было другое. Написанное тем же почерком, но свежими, ещё не высохшими чернилами:

«Оно уже здесь. Беги.»

Я выронил листок.

Дыхание за спиной стало громче.

И в этот момент я увидел, что дно воронок шевелится.

Не вода, не трава. Сама земля. Она дышала. Медленно, ритмично, как гигантские лёгкие.

Окопы больше не были пустыми.

В них стояли солдаты.

Прозрачные, бесформенные, но явственно различимые силуэты. Они смотрели на меня. Все. Сотни глаз, которых не было.

Один шагнул вперёд.

Я узнал его по планшетке. По лейтенантским кубикам. По разрыву на галифе — там, где у меня была рана.

Это было моё лицо. Моё новое лицо. Но глаза — пустые, как те воронки.

— Ты не должен был вернуться, — сказал он голосом, похожим на шорох падающих листьев. — Никто не возвращается.