Alec Drake – Попаданец. Июль 1945. Тайная операция (страница 2)
Лейтенант не стал уточнять. Кивнул. Пропустил.
Дальше — больше. Карлсхорст, восточная часть Берлина, жила странной лихорадочной жизнью. Над крышами еще торчали зенитки, но улицы уже чистили от завалов женщины в платках с лопатами. Советские грузовики «Студебеккеры» везли трофейное оборудование. Американские «виллисы» сновали с важными лицами в очках-«велосипедках». Союзники. Вчерашние друзья. Завтрашние враги.
Я свернул в переулок, достал карту, найденную у убитого. Пометки красным карандашом. Кружки, стрелки, какие-то даты. 17 июля обведено трижды. Потсдам. Дворец Цецилиенхоф.
Я знаю, что там будет.
Остановился у разбитой витрины книжного магазина. Стекла нет, но несколько книг уцелело — валяются в пыли, присыпанные известкой. Я поднял одну. На немецком. «Der Zusammenbruch» — «Крушение». 1945 год, свежая типографская краска.
Июль 1945.
Дата ударила с новой силой.
Я сел прямо на обломок стены, не чувствуя ни жары, ни усталости. В голове щелкали, как счетная машинка, даты, события, лица. Все то, что я знал как историк-любитель. Все то, что теперь стало не теорией, а реальностью, в которой я дышал, истекал чужим потом и сжимал в кармане чужой пистолет.
Потсдамская конференция. 17 июля — 2 августа 1945 года.
Три человека в комнате. Сталин, Трумэн, Черчилль. Потом вместо Черчилля — Эттли. Дележ Европы. Границы Польши. Репарации. Судьба Германии.
Но за парадным фасадом — другое.
16 июля 1945 года. Пустыня Аламогордо, штат Нью-Мексико. Первое в мире испытание ядерного бомбы. Тринити. Гриб, поднявшийся на двенадцать километров. Опоздавшие на одну минуту журналисты, которых не пустили. Счастливчики-военные в защитных очках.
В Потсдаме Трумэн узнает об этом по дороге. Ему шепнут на ухо. Он станет другим — самоуверенным, жестким, с атомной дубинкой в кармане.
А потом — 6 августа. Хиросима. 8:15 утра. «Энола Гей» над центром города. Маленькая девочка по имени «Малыш». Восемьдесят тысяч мгновенно. Еще столько же — за месяц от лучевой болезни.
И через три дня — Нагасаки.
Я закрыл глаза. Увидел фотографии из учебников. Тень человека на стене, выжженная вспышкой. Девушку с кожей, свисающей лоскутами. Банки с водой, которую пили умирающие от жажды и не понимали, что она отравлена.
Я ничего не могу изменить.
Встал. Сжал кулаки. Нет. Это ложь. Если я здесь — значит, могу.
Но какой ценой?
Я снова посмотрел на карту. Потсдам. Всего в двадцати километрах от центра Берлина. Конференция начнется через... я посчитал. Сегодня 13 июля. Через четыре дня.
Четыре дня на то, чтобы:
— выжить;
— легализоваться;
— добраться до нужных людей;
— заставить их слушать;
— и не быть убитым ни своими, ни чужими, ни теми, кто уже знает, кто я такой на самом деле.
Потому что я — не просто майор ГРУ. Я — человек, который помнит будущее. Книги. Фильмы. Даты. Имена. Провалы.
Гузенко. Фукс. Розенберги. Судьба советской атомной программы. План «Немыслимое» — секретная директива Черчилля о нападении на СССР. Все это уже есть. Все это уже обсуждается в кабинетах.
Они думают, что выиграли войну. Они не знают, что следующая уже началась.
Я пошел дальше.
Улица вывела к площади, где возвышалось здание советской комендатуры — уцелевшее, с красными флагами над входом. У крыльца толпились офицеры, переводчики, штатские в хороших костюмах — явно не местные.
Я остановился в тени обгоревшего платана и просто смотрел.
Красные флаги. Американские. Британские. Французские. Все четыре — над одним зданием. Союзники. Победители.
Какие же вы дураки, — подумал я с внезапной, почти физической болью. — Вы стоите на пороге величайшей катастрофы и не видите дальше собственного носа.
Черчилль уже отдал приказ разработать план «Немыслимое». Нападение на советские войска. Июль 1945-го. Прямо сейчас. Пока мы все здесь празднуем победу.
Трумэн подпишет капитуляцию Японии на своих условиях, даже не спросив у Сталина.
Сталин будет параноить, усиливать ГУЛАГ, тянуть страну в гонку вооружений, которая сожрет миллионы жизней.
А через сорок шесть лет рухнет все — и красные флаги, и их мечты. Останется только зола и вопрос: «Зачем?»
— Товарищ майор?
Я вздрогнул. Рядом стоял невысокий капитан в идеально выглаженной форме. Нашивки штабного. Взгляд цепкий, быстрый.
— Вас ищут, — сказал капитан без предисловий. — Прошу следовать за мной.
— Кто ищет? — спросил я, хотя уже знал ответ.
Капитан помедлил, оглянулся по сторонам, понизил голос:
— Вам лучше знать, товарищ майор. Но если коротко — те, кто читает ваши рапорты раньше, чем они ложатся на стол.
ГРУ. Или кто-то выше.
Я кивнул. Поправил ремень. Проверил, на месте ли ТТ за поясом.
— Ведите.
Мы пошли к зданию комендатуры. Красные флаги хлопали на ветру, как предупреждение.
Следующая остановка, — повторил я про себя. — Ядерный ад и разделенный мир.
Или что-то другое. Если я успею.
В дверях я обернулся. Взглянул на четыре флага, трепещущих под одним июльским небом.
Через два года их останется два. Через сорок — один.
Если я ничего не сделаю.
— Тишина в эфире, — прошептал я вслед уходящему лету.
И шагнул в темноту подъезда.
Глава 3. Первый допрос
Кабинет оказался тесным, как пуля в стволе.
Облупившиеся стены, портрет Сталина на газетном листе, приколотый кнопками, стол из неструганых досок и три стула. Два для допрашиваемых. Один — для допрашивающих. Лампочка без абажура раскачивалась от сквозняка, бросая на лица рваные тени.
Пахло махоркой, потом и чем-то сладковатым — возможно, немецким трофейным одеколоном, которым опрыскивали помещение, чтобы перебить запах страха.
Капитан, который привел меня, щелкнул каблуками и вышел. Дверь закрылась с глухим, неумолимым звуком.
Я остался один.
Нет. Не один.
В углу, у единственного зарешеченного окна, стоял человек в форме полковника. Он смотрел в стекло, повернувшись ко мне спиной, и не оборачивался. Долго. Очень долго. Методично, как отсчитывающий секунды перед казнью.
Старая школа, — понял я. — Заставить жертву нервничать. Сломать до того, как задан первый вопрос.
Я сел на стул. Не напротив стола — на тот, что стоял у стены, в стороне. Нарушил их схему. Полковник едва заметно повернул голову — я уловил движение скулы, блеск глаза.