Alec Drake – Попаданец. Группа Гот: последний контрудар (страница 3)

Мотор «Майбаха» завыл на низких оборотах, потом взял чистую ноту, и стальные шестьдесят две тонны дрогнули. «Тигр» оживал медленно, как пробуждающийся зверь. Передачи скрежетали. Сцепление вело. Из выхлопных патрубков повалил густой сизый дым.

Он сидел в командирском кресле — справа от казённой части орудия, с приборами наблюдения, с переговорным устройством на шее. Чужое тело уже привыкало к чужому месту. Руки сами легли на рычаги управления башней. Глаза сами нашли перископ.

— Всем посты, доложить готовность, — сказал он в ларингофоны.

Тишина. Потом треск.

— Механик-водитель на месте. — Голос низкий, рокочущий, как камни в бетономешалке. — Рычим, командир.

Это был унтер-офицер Мартин Фогель. По прозвищу «Медведь». Он видел его всего раз — мелькнул в темноте, когда залезал в люк. Квадратные плещи, шея — как у быка, ладони в ссадинах и мазуте. Восемнадцать лет за рычагами. Начинал на «двойке» в Польше, кончал на «Тигре» в Прибалтике. Пять сожжённых танков. Три побега из горящей машины. Ни царапины. Верил в броню, солярку и грубую силу. Ни во что больше.

— Наводчик! — крикнул он.

— Наводчик на месте.

Голос молодой, звонкий, с берлинской картавостью. Унтер-офицер Хайнц Бреннер. Девятнадцать лет. Лицо, которое он запомнил ещё на построении — правильные черты, светлые волосы, глаза сияют фанатичным блеском. Арийский идеал. Вступил в Гитлерюгенд в десять, в партию — в восемнадцать. Дома на стене висит портрет фюрера, освящённый пастором. Воевал два месяца. Ещё не нюхал настоящего ада. Верит в «панцерфауст» и немецкое чудо. Погибнет на второй день, когда его вытащат из башни с пробитой грудью.

— Заряжающий!

— Здесь! — Шульц, жизнерадостный, как щенок. — Снаряды на месте, командир. Бронебойные, подкалиберные, осколочные. Всё что душе угодно.

— Радист!

Тишина. Потом глубокий вздох.

— Радист на месте, — голос Коха. Сухой, как сухарь. — Только попрошу без «швайн». Я, знаете ли, старый солдат, а не собака.

Фельдфебель Кох сидел слева от механика, в своей тесной конуре, заставленной коробками передатчика. Ему было пятьдесят два — возраст деда для этого экипажа. Лицо в морщинах, глаза колючие, с вечной насмешкой над самой смертью. Он воевал ещё в Первую. Потом фрайкор. Потом Польша, Франция, Балканы, Россия. Потерял счёт убитым, потерял счёт товарищам, потерял веру во всё, кроме «спасибо, что живы». Его искалеченная совесть выла по ночам — он не пил, потому что от спиртного становилось легче, а он себе лёгкости не прощал. Нёс передатчик, как крест.

Экипаж.

Его экипаж.

Четыре человека, которые будут доверять ему свои спины, свои жизни, свои умирающие крики в переговорном устройстве.

Он знал, как они умрут. Знал имена тех, кто останется в поле, тех, кто сгорит, тех, чьи тела никогда не найдут. И сейчас, слушая их голоса, он чувствовал, как внутри зажимается пружина. Желание заорать: «Бегите! Сдавайтесь! Всё равно через семьдесят лет не будет ни рейха, ни партии, ни погон, только могилы без имён!»

Но он молчал. Потому что никто не побежит. Потому что Медведь умрёт за рычагами, Бреннер — за фюрера, Шульц — за велосипедную мастерскую. А Кох... Кох выживет. В той истории. В той, которую он собирался менять.

Снаружи заорала труба.

Из дома вышел гауптман фон Бюлов с планшетом в руке. За ним — оберштурмфюрер Браун. Хищное лицо, руки в карманах. Остановились перед строем.

— Господа! — голос фон Бюлова — металл и усталость. — Только что получен новый приказ. Группа армий «Висла» уточняет задачу.

Пауза. Ветер треплет плащ-палатку.

— Маршрут прорыва утверждён лично генералом Готом. — Гауптман поднял карту. — Кодовое название — «Гот-14». Четырнадцать километров через линию фронта. Три опорных пункта русских. Две артиллерийские батареи. Один противотанковый ров.

Он стоял в строю и слушал, но слышал другое. В его памяти, из книг, из архивов, из тех самых мемуаров, что писали победители, маршрут «Гот-14» назывался иначе. «Кровавый коридор». Тринадцать километров мясорубки. И один — кладбище.

Там, где карта показывала «слабую оборону», стояли две бригады СУ-100. Там, где значился «перелесок», был укрепрайон с тремя слоями мин. Там, где немецкая разведка рисовала «незначительные силы», настоящая разведка — та, что прошла через семьдесят лет — знала: танковый корпус генерала Осликовского.

— Последовательность, — продолжал фон Бюлов, чертя пальцем по карте. — Первый эшелон — бронегруппа фон дер Гота. Ваши «Тигры» прокладывают коридор. За вами — панцергренадеры на бронетранспортёрах. Мотоциклисты — по флангам. Прорыв на рассвете.

Гауптман поднял голову. Посмотрел прямо на него, на лейтенанта.

— Обер-лейтенант, вы идёте головным.

Гул в строю. Кто-то присвистнул. Кто-то выругался сквозь зубы.

Головной — это первый, на кого обрушится весь огонь. Первый, кто подорвётся. Первый, кто умрёт.

— Слушаюсь, — сказал он.

Голос не дрогнул. Никто не увидел, как у него дрожат пальцы, сжимающие ремень планшета. Никто не услышал, как сердце попыталось выскочить из горла.

Оберштурмфюрер Браун сделал шаг вперёд.

— Группа Гот, — сказал он. Голос тихий, шелестящий, как змеиная чешуя. — Фюрер лично следит за вашей операцией. Каждый шаг, каждый выстрел — это шаг к победе. Те, кто усомнится... — он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз, — найдут понимание в другом месте.

Молчание.

Никто не аплодировал. Никто не крикнул «Зиг хайль». Взрослые мужики, прошедшие Сталинград, Курск, Румынию, не верили больше ни в фюрера, ни в чудеса. Они верили в броню, в пушку, в удачу. Но Брауна боялись. Боялись даже ветераны.

— По машинам! — скомандовал фон Бюлов.

Строй распался. Люди побежали к своим железным гробам.

Он остался на месте на секунду дольше. Поймал взгляд Брауна — чёрные льдинки, немигающий взгляд. «Я вижу тебя, лейтенант. Я вижу, что ты не такой, как все. И я узнаю, кто ты».

Потом повернулся и пошёл к «Тигру».

Внутри было тесно. Запах солярки, оружейной смазки, пота. Переговорное устройство щёлкало. «Тигр» урчал на холостых, и эта вибрация проходила сквозь броню, сквозь сиденье, сквозь позвоночник — прямо в мозг.

— Эй, командир, — голос Медведя из динамика. — Ты какой-то смурной. Контузия сама пройдёт или помочь?

— Молчи, Медведь, — ответил Кох. — Командир старшего лейтенанта умнее слушает. Может, он нас живыми выведет.

— А может, и нет, — хмыкнул Бреннер. — Не в коня корм. Против нас — азиаты. Китайцы, монголы, кто их разберёт. Побежим — как прошлый раз.

Наступила тишина. Гнетущая.

— Бреннер, — сказал он спокойно, почти ласково. — Ты на каких танках воевал прошлый раз?

— На «четвёрке». Под Барановичами.

— И сколько ты там насчитал китайцев?

Молчание.

— Я спросил: китайцы там были?

— Ну... не то, чтобы...

— А кто был?

Бреннер засопел. Потом выдавил:

— Русские.

— Русские, — повторил он. — Русские, которые сожгли вашу «четвёрку». Русские, которые положили твой экипаж. Русские, которые выбили твоего командира. Правильно?

— Так точно, герр обер-лейтенант.

— Так вот, Бреннер. Заруби себе на носу. Против нас — не азиаты. Против нас — армия, которая прошла от Москвы до Берлина. Которая выиграла Сталинград. Которая разбила фон Манштейна. И если ты думаешь, что они побегут только потому, что ты крикнешь «Хайль Гитлер» — ты умрёшь первым. Понял?

Динамик молчал.

— Я спросил: понял?!

— Так точно! — голос Бреннера осип, как у нашкодившего школьника.

Кох хмыкнул в свой динамик. Шульц икнул. Медведь что-то проворчал про «нормального командира».

Он откинулся в кресле и закрыл глаза на секунду.

Перед глазами — карта. Маршрут «Гот-14». Четырнадцать километров ада. Он знал каждый поворот. Каждый дом. Каждый ров, где русские спрячут «сорокапятки». Знания из книг бились о память лейтенанта фон дер Гота, которому никто не сказал, что его ведут в мясорубку.